тем я только
Лебядкин, от лебедя, - почему это? Я поэт, сударыня, поэт в душе, и мог бы
получать тысячу рублей от издателя, а между тем принужден жить в лахани,
почему, почему? Сударыня! По-моему, Россия есть игра природы, не более!
- Вы решительно ничего не можете сказать определеннее?
- Я могу вам прочесть пиесу Таракан, сударыня!
- Что-о-о?
- Сударыня, я еще не помешан! Я буду помешан, буду, наверно, но я еще
не помешан! Сударыня, один мой приятель - бла-го-роднейшее лицо, - написал
одну басню Крылова, под названием Таракан, - могу я прочесть ее?
- Вы хотите прочесть какую-то басню Крылова?
- Нет, не басню Крылова хочу я прочесть, а мою басню, собственную, мое
сочинение! Поверьте же, сударыня, без обиды себе, что я не до такой степени
уже необразован и развращен, чтобы не понимать, что Россия обладает великим
баснописцем Крыловым, которому министром просвещения воздвигнут памятник в
Летнем Саду, для игры в детском возрасте. Вы вот спрашиваете, сударыня:
"почему?" Ответ на дне этой басни, огненными литерами!
- Прочтите вашу басню.
- Жил на свете таракан, Таракан от детства, И потом попал в стакан
Полный мухоедства...
- Господи, что такое? - воскликнула Варвара Петровна.
- То-есть когда летом, - заторопился капитан, ужасно махая руками, с
раздражительным нетерпением автора, которому мешают читать, - когда летом в
стакан налезут мухи, то происходит мухоедство, всякий дурак поймет, не
перебивайте, не перебивайте, вы увидите, вы увидите... (он все махал
руками).
Место занял таракан, Мухи возроптали, Полон очень наш стакан, К Юпитеру
закричали.
Но пока у них шел крик, Подошел Никифор, Бла-го-роднейший старик...
Тут у меня еще не докончено, но все равно, словами! - трещал капитан, -
Никифор берет стакан и, несмотря на крик, выплескивает в лахань всю комедию,
и мух и таракана, что давно надо было сделать. Но заметьте, заметьте,
сударыня, таракан не ропщет! Вот ответ на ваш вопрос: "почему?" - вскричал
он, торжествуя: - "Та-ра-кан не ропщет!" - Что же касается до Никифора, то
он изображает природу, - прибавил он скороговоркой и самодовольно заходил по
комнате.
Варвара Петровна рассердилась ужасно.
- А в каких деньгах, позвольте вас спросить, полученных будто бы от
Николая Всеволодовича и будто бы вам не доданных, вы осмелились обвинить
одно лицо, принадлежащее к моему дому?
- Клевета! - взревел Лебядкин, трагически подняв правую руку.
- Нет, не клевета.
- Сударыня, есть обстоятельства, заставляющие сносить скорее фамильный
позор, чем провозгласить громко истину. Не проговорится Лебядкин, сударыня!
Он точно ослеп; он был во вдохновении; он чувствовал свою
значительность; ему наверно что-то такое представлялось. Ему уже хотелось
обидеть, как-нибудь нагадить, показать свою власть.
- Позвоните пожалуста, Степан Трофимович, - попросила Варвара Петровна.
- Лебядкин хитер, сударыня! - подмигнул он со скверною улыбкой, -
хитер, но есть и у него препона, есть и у него преддверие страстей! И это
преддверие - старая боевая гусарская бутылка, воспетая Денисом Давыдовым.
Вот когда он в этом преддверии, сударыня, тут и случается, что он отправит
письмо в стихах, ве-ли-колепнейшее, - но которое желал бы потом возвратить
обратно слезами всей своей жизни, ибо нарушается чувство прекрасного. Но
вылетела
Лебядкин, от лебедя, - почему это? Я поэт, сударыня, поэт в душе, и мог бы
получать тысячу рублей от издателя, а между тем принужден жить в лахани,
почему, почему? Сударыня! По-моему, Россия есть игра природы, не более!
- Вы решительно ничего не можете сказать определеннее?
- Я могу вам прочесть пиесу Таракан, сударыня!
- Что-о-о?
- Сударыня, я еще не помешан! Я буду помешан, буду, наверно, но я еще
не помешан! Сударыня, один мой приятель - бла-го-роднейшее лицо, - написал
одну басню Крылова, под названием Таракан, - могу я прочесть ее?
- Вы хотите прочесть какую-то басню Крылова?
- Нет, не басню Крылова хочу я прочесть, а мою басню, собственную, мое
сочинение! Поверьте же, сударыня, без обиды себе, что я не до такой степени
уже необразован и развращен, чтобы не понимать, что Россия обладает великим
баснописцем Крыловым, которому министром просвещения воздвигнут памятник в
Летнем Саду, для игры в детском возрасте. Вы вот спрашиваете, сударыня:
"почему?" Ответ на дне этой басни, огненными литерами!
- Прочтите вашу басню.
- Жил на свете таракан, Таракан от детства, И потом попал в стакан
Полный мухоедства...
- Господи, что такое? - воскликнула Варвара Петровна.
- То-есть когда летом, - заторопился капитан, ужасно махая руками, с
раздражительным нетерпением автора, которому мешают читать, - когда летом в
стакан налезут мухи, то происходит мухоедство, всякий дурак поймет, не
перебивайте, не перебивайте, вы увидите, вы увидите... (он все махал
руками).
Место занял таракан, Мухи возроптали, Полон очень наш стакан, К Юпитеру
закричали.
Но пока у них шел крик, Подошел Никифор, Бла-го-роднейший старик...
Тут у меня еще не докончено, но все равно, словами! - трещал капитан, -
Никифор берет стакан и, несмотря на крик, выплескивает в лахань всю комедию,
и мух и таракана, что давно надо было сделать. Но заметьте, заметьте,
сударыня, таракан не ропщет! Вот ответ на ваш вопрос: "почему?" - вскричал
он, торжествуя: - "Та-ра-кан не ропщет!" - Что же касается до Никифора, то
он изображает природу, - прибавил он скороговоркой и самодовольно заходил по
комнате.
Варвара Петровна рассердилась ужасно.
- А в каких деньгах, позвольте вас спросить, полученных будто бы от
Николая Всеволодовича и будто бы вам не доданных, вы осмелились обвинить
одно лицо, принадлежащее к моему дому?
- Клевета! - взревел Лебядкин, трагически подняв правую руку.
- Нет, не клевета.
- Сударыня, есть обстоятельства, заставляющие сносить скорее фамильный
позор, чем провозгласить громко истину. Не проговорится Лебядкин, сударыня!
Он точно ослеп; он был во вдохновении; он чувствовал свою
значительность; ему наверно что-то такое представлялось. Ему уже хотелось
обидеть, как-нибудь нагадить, показать свою власть.
- Позвоните пожалуста, Степан Трофимович, - попросила Варвара Петровна.
- Лебядкин хитер, сударыня! - подмигнул он со скверною улыбкой, -
хитер, но есть и у него препона, есть и у него преддверие страстей! И это
преддверие - старая боевая гусарская бутылка, воспетая Денисом Давыдовым.
Вот когда он в этом преддверии, сударыня, тут и случается, что он отправит
письмо в стихах, ве-ли-колепнейшее, - но которое желал бы потом возвратить
обратно слезами всей своей жизни, ибо нарушается чувство прекрасного. Но
вылетела