огоматерь падает пред престолом божиим и просит всем во аде
помилования, всем, которых она видела там, без различия. Разговор ее с
богом колоссально интересен. Она умоляет, она не отходит, и когда бог
указывает ей на прогвожденные руки и ноги ее сына и спрашивает: как я прощу
его мучителей, -- то она велит всем святым, всем мученикам, всем ангелам и
архангелам пасть вместе с нею и молить о помиловании всех без разбора.
Кончается тем, что она вымаливает у бога остановку мук на всякий год, от
великой пятницы до Троицына дня, а грешники из ада тут же благодарят
господа и вопиют к нему: "Прав ты, господи, что так судил". Ну вот и моя
поэмка была бы в том же роде, если б явилась в то время. У меня на сцене
является он; правда, он ничего и не говорит в поэме, а только появляется и
проходит. Пятнадцать веков уже минуло тому, как он дал обетование придти во
царствии своем, пятнадцать веков, как пророк его написал: "Се гряду скоро".
"О дне же сем и часе не знает даже и сын. токмо лишь отец мой небесный",
как изрек он и сам еще на земле. Но человечество ждет его с прежнею верой и
с прежним умилением. О, с б[OACUTE]льшею даже верой, ибо пятнадцать веков
уже минуло с тех пор, как прекратились залоги с небес человеку:
Верь тому, чт[OACUTE] сердце скажет,
Нет залогов от небес.
И только лишь одна вера в сказанное сердцем! Правда, было тогда и много
чудес. Были святые, производившие чудесные исцеления; к иным праведникам,
по жизнеописаниям их, сходила сама царица небесная. Но дьявол не дремлет, и
в человечестве началось уже сомнение в правдивости этих чудес. Как раз
явилась тогда на севере, в Германии, страшная новая ересь. Огромная звезда,
"подобная светильнику" (то-есть церкви) "пала на источники вод, и стали они
горьки". Эти ереси стали богохульно отрицать чудеса. Но тем пламеннее верят
оставшиеся верными. Слезы человечества восходят к нему попрежнему, ждут
его, любят его, надеются на него, жаждут пострадать и умереть за него, как
и прежде... И вот столько веков молило человечество с верой и пламенем: "Бо
господи явися нам", столько веков взывало к нему, что он, в неизмеримом
сострадании своем, возжелал снизойти к молящим. Снисходил. посещал он и до
этого иных праведников, мучеников и святых отшельников еще на земле, как и
записано в их "житиях". У нас Тютчев, глубоко веровавший в правду слов
своих, возвестил, что
Удрученный ношей крестной
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде царь небесный
Исходил благословляя.
Что непременно и было так, это я тебе скажу. И вот он возжелал появиться
хоть на мгновенье к народу, -- к мучающемуся, страдающему,
смрадно-грешному, но младенчески любящему его народу. Действие у меня в
Испании, в Севилье, в самое страшное время инквизиции, когда во славу божию
в стране ежедневно горели костры и
В великолепных автодафе
Сжигали злых еретиков.
О, это конечно было не то сошествие, в котором явится он, по обещанию
своему, в конце времен во всей славе небесной и которое будет внезапно,
"как молния, блистающая от востока до запада". Нет, он возжелал хоть на
мгновенье посетить детей своих и именно там, где как раз затрещали костры
еретиков. По безмерному милосердию своему, он проходит еще раз между людей
в том самом образе человеческом, в котором ходил три года между людьми
пятнадцать веков назад. Он снисходит на "стогны жаркие" южного города, как
раз в котором всего лишь накануне в "великолепном автодафе", в присут
помилования, всем, которых она видела там, без различия. Разговор ее с
богом колоссально интересен. Она умоляет, она не отходит, и когда бог
указывает ей на прогвожденные руки и ноги ее сына и спрашивает: как я прощу
его мучителей, -- то она велит всем святым, всем мученикам, всем ангелам и
архангелам пасть вместе с нею и молить о помиловании всех без разбора.
Кончается тем, что она вымаливает у бога остановку мук на всякий год, от
великой пятницы до Троицына дня, а грешники из ада тут же благодарят
господа и вопиют к нему: "Прав ты, господи, что так судил". Ну вот и моя
поэмка была бы в том же роде, если б явилась в то время. У меня на сцене
является он; правда, он ничего и не говорит в поэме, а только появляется и
проходит. Пятнадцать веков уже минуло тому, как он дал обетование придти во
царствии своем, пятнадцать веков, как пророк его написал: "Се гряду скоро".
"О дне же сем и часе не знает даже и сын. токмо лишь отец мой небесный",
как изрек он и сам еще на земле. Но человечество ждет его с прежнею верой и
с прежним умилением. О, с б[OACUTE]льшею даже верой, ибо пятнадцать веков
уже минуло с тех пор, как прекратились залоги с небес человеку:
Верь тому, чт[OACUTE] сердце скажет,
Нет залогов от небес.
И только лишь одна вера в сказанное сердцем! Правда, было тогда и много
чудес. Были святые, производившие чудесные исцеления; к иным праведникам,
по жизнеописаниям их, сходила сама царица небесная. Но дьявол не дремлет, и
в человечестве началось уже сомнение в правдивости этих чудес. Как раз
явилась тогда на севере, в Германии, страшная новая ересь. Огромная звезда,
"подобная светильнику" (то-есть церкви) "пала на источники вод, и стали они
горьки". Эти ереси стали богохульно отрицать чудеса. Но тем пламеннее верят
оставшиеся верными. Слезы человечества восходят к нему попрежнему, ждут
его, любят его, надеются на него, жаждут пострадать и умереть за него, как
и прежде... И вот столько веков молило человечество с верой и пламенем: "Бо
господи явися нам", столько веков взывало к нему, что он, в неизмеримом
сострадании своем, возжелал снизойти к молящим. Снисходил. посещал он и до
этого иных праведников, мучеников и святых отшельников еще на земле, как и
записано в их "житиях". У нас Тютчев, глубоко веровавший в правду слов
своих, возвестил, что
Удрученный ношей крестной
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде царь небесный
Исходил благословляя.
Что непременно и было так, это я тебе скажу. И вот он возжелал появиться
хоть на мгновенье к народу, -- к мучающемуся, страдающему,
смрадно-грешному, но младенчески любящему его народу. Действие у меня в
Испании, в Севилье, в самое страшное время инквизиции, когда во славу божию
в стране ежедневно горели костры и
В великолепных автодафе
Сжигали злых еретиков.
О, это конечно было не то сошествие, в котором явится он, по обещанию
своему, в конце времен во всей славе небесной и которое будет внезапно,
"как молния, блистающая от востока до запада". Нет, он возжелал хоть на
мгновенье посетить детей своих и именно там, где как раз затрещали костры
еретиков. По безмерному милосердию своему, он проходит еще раз между людей
в том самом образе человеческом, в котором ходил три года между людьми
пятнадцать веков назад. Он снисходит на "стогны жаркие" южного города, как
раз в котором всего лишь накануне в "великолепном автодафе", в присут