ствии
короля, двора, рыцарей, кардиналов и прелестнейших придворных дам, при
многочисленном населении всей Севильи, была сожжена кардиналом великим
инквизитором разом чуть не целая сотня еретиков ad majorem gloriam Dei. Он
появился тихо, незаметно, и вот все -- странно это -- узнают его. Это могло
бы быть одним из лучших мест поэмы, -- то-есть почему именно узнают его.
Народ непобедимою силой стремится к нему, окружает его, нарастает кругом
него, следует за ним. Он молча проходит среди их с тихою улыбкой
бесконечного сострадания. Солнце любви горит в его сердце, лучи Света,
Просвещения и Силы текут из очей его и, изливаясь на людей, сотрясают их
сердца ответною любовью. Он простирает к ним руки, благословляет их, и от
прикосновения к нему, даже лишь к одеждам его, исходит целящая сила. Вот из
толпы восклицает старик, слепой с детских лет: "Господи, исцели меня, да и
я тебя узрю", и вот как бы чешуя сходит с глаз его, и слепой его видит.
Народ плачет и целует землю, по которой идет он. Дети бросают пред ним
цветы, поют и вопиют ему: "Осанна!" "Это он, это сам он, повторяют все, это
должен быть он, это никто как он". Он останавливается на паперти
Севильского собора в ту самую минуту, когда во храм вносят с плачем детский
открытый белый гробик: в нем семилетняя девочка, единственная дочь одного
знатного гражданина. Мертвый ребенок лежит весь в цветах. "Он воскресит
твое дитя", кричат из толпы плачущей матери. Вышедший навстречу гроба
соборный патер смотрит в недоумении и хмурит брови. Но вот раздается вопль
матери умершего ребенка. Она повергается к ногам его: ,,Если это ты, то
воскреси дитя мое!" восклицает она, простирая к нему руки. Процессия
останавливается, гробик опускают на паперть к ногам его. Он глядит с
состраданьем, и уста его тихо и еще раз произносят: "Талифа куми" -- "и
восста девица". Девочка подымается в гробе, садится и смотрит улыбаясь
удивленными раскрытыми глазками кругом. В руках ее букет белых роз, с
которым она лежала во гробу. В народе смятение, крики, рыдания, и вот, в
эту самую минуту вдруг проходит мимо собора по площади сам кардинал великий
инквизитор. Это девяностолетний почти старик, высокий и прямой, с иссохшим
лицом, со впалыми глазами, но из которых еще светится как огненная искорка
блеск. О, он не в великолепных кардинальских одеждах своих, в каких
красовался вчера пред народом, когда сжигали врагов Римской веры, -- нет, в
эту минуту он лишь в старой, грубой монашеской своей рясе. За ним в
известном расстоянии следуют мрачные помощники и рабы его и "священная"
стража. Он останавливается пред толпой и наблюдает издали. Он всђ видел, он
видел, как поставили гроб у ног его, видел, как воскресла девица, и лицо
его омрачилось. Он хмурит седые густые брови свои, и взгляд его сверкает
зловещим огнем. Он простирает перст свой и велит стражам взять его. И вот,
такова его сила и до того уже приучен, покорен и трепетно послушен ему
народ, что толпа немедленно раздвигается пред стражами, и те, среди
гробового молчания, вдруг наступившего, налагают на него руки и уводят его.
Толпа моментально вся как один человек склоняется головами до земли пред
старцем-инквизитором, тот молча благословляет народ и проходит мимо. Стража
приводит пленника в тесную и мрачную сводчатую тюрьму в древнем здании
святого судилища и запирает в нее. Проходит день, настает темная, горячая и
"бездыханная" севильская ночь. Воздух "лавром и лимоном пахнет". Среди
глубокого мрака вдруг отворяется желе
короля, двора, рыцарей, кардиналов и прелестнейших придворных дам, при
многочисленном населении всей Севильи, была сожжена кардиналом великим
инквизитором разом чуть не целая сотня еретиков ad majorem gloriam Dei. Он
появился тихо, незаметно, и вот все -- странно это -- узнают его. Это могло
бы быть одним из лучших мест поэмы, -- то-есть почему именно узнают его.
Народ непобедимою силой стремится к нему, окружает его, нарастает кругом
него, следует за ним. Он молча проходит среди их с тихою улыбкой
бесконечного сострадания. Солнце любви горит в его сердце, лучи Света,
Просвещения и Силы текут из очей его и, изливаясь на людей, сотрясают их
сердца ответною любовью. Он простирает к ним руки, благословляет их, и от
прикосновения к нему, даже лишь к одеждам его, исходит целящая сила. Вот из
толпы восклицает старик, слепой с детских лет: "Господи, исцели меня, да и
я тебя узрю", и вот как бы чешуя сходит с глаз его, и слепой его видит.
Народ плачет и целует землю, по которой идет он. Дети бросают пред ним
цветы, поют и вопиют ему: "Осанна!" "Это он, это сам он, повторяют все, это
должен быть он, это никто как он". Он останавливается на паперти
Севильского собора в ту самую минуту, когда во храм вносят с плачем детский
открытый белый гробик: в нем семилетняя девочка, единственная дочь одного
знатного гражданина. Мертвый ребенок лежит весь в цветах. "Он воскресит
твое дитя", кричат из толпы плачущей матери. Вышедший навстречу гроба
соборный патер смотрит в недоумении и хмурит брови. Но вот раздается вопль
матери умершего ребенка. Она повергается к ногам его: ,,Если это ты, то
воскреси дитя мое!" восклицает она, простирая к нему руки. Процессия
останавливается, гробик опускают на паперть к ногам его. Он глядит с
состраданьем, и уста его тихо и еще раз произносят: "Талифа куми" -- "и
восста девица". Девочка подымается в гробе, садится и смотрит улыбаясь
удивленными раскрытыми глазками кругом. В руках ее букет белых роз, с
которым она лежала во гробу. В народе смятение, крики, рыдания, и вот, в
эту самую минуту вдруг проходит мимо собора по площади сам кардинал великий
инквизитор. Это девяностолетний почти старик, высокий и прямой, с иссохшим
лицом, со впалыми глазами, но из которых еще светится как огненная искорка
блеск. О, он не в великолепных кардинальских одеждах своих, в каких
красовался вчера пред народом, когда сжигали врагов Римской веры, -- нет, в
эту минуту он лишь в старой, грубой монашеской своей рясе. За ним в
известном расстоянии следуют мрачные помощники и рабы его и "священная"
стража. Он останавливается пред толпой и наблюдает издали. Он всђ видел, он
видел, как поставили гроб у ног его, видел, как воскресла девица, и лицо
его омрачилось. Он хмурит седые густые брови свои, и взгляд его сверкает
зловещим огнем. Он простирает перст свой и велит стражам взять его. И вот,
такова его сила и до того уже приучен, покорен и трепетно послушен ему
народ, что толпа немедленно раздвигается пред стражами, и те, среди
гробового молчания, вдруг наступившего, налагают на него руки и уводят его.
Толпа моментально вся как один человек склоняется головами до земли пред
старцем-инквизитором, тот молча благословляет народ и проходит мимо. Стража
приводит пленника в тесную и мрачную сводчатую тюрьму в древнем здании
святого судилища и запирает в нее. Проходит день, настает темная, горячая и
"бездыханная" севильская ночь. Воздух "лавром и лимоном пахнет". Среди
глубокого мрака вдруг отворяется желе