знаю, как она и добра, тверда, благородна.
Чего вы смотрите так на меня, Алексей Федорович? Может быть удивляетесь
моим словам, может быть не верите мне? Аграфена Александровна, ангел мой!
-- крикнула она вдруг кому-то, смотря в другую комнату, -- подите к нам,
это милый человек, это Алеша, он про наши дела всђ знает, покажитесь ему!
-- А я только и ждала за занавеской, что вы позовете, -- произнес нежный,
несколько слащавый даже, женский голос.
Поднялась портьера и... сама Грушенька, смеясь и радуясь, подошла к столу.
В Алеше как будто что передернулось. Он приковался к ней взглядом, глаз
отвести не мог. Вот она, эта ужасная женщина -- "зверь", как полчаса назад
вырвалось про нее у брата Ивана. И однако же пред ним стояло, казалось бы,
самое обыкновенное и простое существо на взгляд, -- добрая, милая женщина,
положим, красивая, но так похожая на всех других красивых, но
"обыкновенных" женщин! Правда, хороша она была очень, очень даже, --
русская красота, так многими до страсти любимая. Это была довольно высокого
роста женщина, несколько пониже однако Катерины Ивановны (та была уже
совсем высокого роста), -- полная, с мягкими, как бы неслышными даже
движениями тела, как бы тоже изнеженными до какой-то особенной слащавой
выделки как и голос ее. Она подошла не как Катерина Ивановна -- мощною
бодрою походкой; напротив неслышно. Ноги ее на полу совсем не было слышно.
Мягко опустилась она в кресло, мягко прошумев своим пышным черным шелковым
платьем и изнеженно кутая свою белую, как кипень полную шею и широкие плечи
в дорогую черную шерстяную шаль. Ей было двадцать два года, и лицо ее
выражало точь-в-точь этот возраст. Она была очень бела лицом, с высоким
бледно-розовым оттенком румянца. Очертание лица ее было как бы слишком
широко, а нижняя челюсть выходила даже капельку вперед. Верхняя губа была
тонка, а нижняя, несколько выдавшаяся, была вдвое полнее и как бы припухла.
Но чудеснейшие, обильнейшие темнорусые волосы, темные соболиные брови и
прелестные серо-голубые глаза с длинными ресницами заставили бы непременно
самого равнодушного и рассеянного человека, даже где-нибудь в толпе, на
гуляньи, в давке, вдруг остановиться пред этим лицом и надолго запомнить
его. Алешу поразило всего более в этом лице его детское, простодушное
выражение. Она глядела как дитя, радовалась чему-то как дитя, она именно
подошла к столу "радуясь" и как бы сейчас чего-то ожидая с самым детским
нетерпеливым и доверчивым любопытством. Взгляд ее веселил душу, -- Алеша
это почувствовал. Было и еще что-то в ней, о чем он не мог или не сумел бы
дать отчет, но что может быть и ему сказалось бессознательно, именно
опять-таки эта мягкость, нежность движений тела, эта кошачья неслышность
этих движений. И однако ж это было мощное и обильное тело. Под шалью
сказывались широкие полные плечи, высокая, еще совсем юношеская грудь. Это
тело может быть обещало формы Венеры Милосской, хотя непременно и теперь
уже в несколько утрированной пропорции, -- это предчувствовалось. Знатоки
русской женской красоты могли бы безошибочно предсказать, глядя на
Грушеньку, что эта свежая, еще юношеская красота к тридцати годам потеряет
гармонию, расплывется, самое лицо обрюзгнет, около глаз и на лбу
чрезвычайно быстро появятся морщиночки, цвет лица огрубеет, побагровеет
может быть, -- одним словом, красота на мгновение, красота летучая, которая
так часто встречается именно у русской женщины. Алеша разумеется не думал
об этом, но хоть и очарованный
Чего вы смотрите так на меня, Алексей Федорович? Может быть удивляетесь
моим словам, может быть не верите мне? Аграфена Александровна, ангел мой!
-- крикнула она вдруг кому-то, смотря в другую комнату, -- подите к нам,
это милый человек, это Алеша, он про наши дела всђ знает, покажитесь ему!
-- А я только и ждала за занавеской, что вы позовете, -- произнес нежный,
несколько слащавый даже, женский голос.
Поднялась портьера и... сама Грушенька, смеясь и радуясь, подошла к столу.
В Алеше как будто что передернулось. Он приковался к ней взглядом, глаз
отвести не мог. Вот она, эта ужасная женщина -- "зверь", как полчаса назад
вырвалось про нее у брата Ивана. И однако же пред ним стояло, казалось бы,
самое обыкновенное и простое существо на взгляд, -- добрая, милая женщина,
положим, красивая, но так похожая на всех других красивых, но
"обыкновенных" женщин! Правда, хороша она была очень, очень даже, --
русская красота, так многими до страсти любимая. Это была довольно высокого
роста женщина, несколько пониже однако Катерины Ивановны (та была уже
совсем высокого роста), -- полная, с мягкими, как бы неслышными даже
движениями тела, как бы тоже изнеженными до какой-то особенной слащавой
выделки как и голос ее. Она подошла не как Катерина Ивановна -- мощною
бодрою походкой; напротив неслышно. Ноги ее на полу совсем не было слышно.
Мягко опустилась она в кресло, мягко прошумев своим пышным черным шелковым
платьем и изнеженно кутая свою белую, как кипень полную шею и широкие плечи
в дорогую черную шерстяную шаль. Ей было двадцать два года, и лицо ее
выражало точь-в-точь этот возраст. Она была очень бела лицом, с высоким
бледно-розовым оттенком румянца. Очертание лица ее было как бы слишком
широко, а нижняя челюсть выходила даже капельку вперед. Верхняя губа была
тонка, а нижняя, несколько выдавшаяся, была вдвое полнее и как бы припухла.
Но чудеснейшие, обильнейшие темнорусые волосы, темные соболиные брови и
прелестные серо-голубые глаза с длинными ресницами заставили бы непременно
самого равнодушного и рассеянного человека, даже где-нибудь в толпе, на
гуляньи, в давке, вдруг остановиться пред этим лицом и надолго запомнить
его. Алешу поразило всего более в этом лице его детское, простодушное
выражение. Она глядела как дитя, радовалась чему-то как дитя, она именно
подошла к столу "радуясь" и как бы сейчас чего-то ожидая с самым детским
нетерпеливым и доверчивым любопытством. Взгляд ее веселил душу, -- Алеша
это почувствовал. Было и еще что-то в ней, о чем он не мог или не сумел бы
дать отчет, но что может быть и ему сказалось бессознательно, именно
опять-таки эта мягкость, нежность движений тела, эта кошачья неслышность
этих движений. И однако ж это было мощное и обильное тело. Под шалью
сказывались широкие полные плечи, высокая, еще совсем юношеская грудь. Это
тело может быть обещало формы Венеры Милосской, хотя непременно и теперь
уже в несколько утрированной пропорции, -- это предчувствовалось. Знатоки
русской женской красоты могли бы безошибочно предсказать, глядя на
Грушеньку, что эта свежая, еще юношеская красота к тридцати годам потеряет
гармонию, расплывется, самое лицо обрюзгнет, около глаз и на лбу
чрезвычайно быстро появятся морщиночки, цвет лица огрубеет, побагровеет
может быть, -- одним словом, красота на мгновение, красота летучая, которая
так часто встречается именно у русской женщины. Алеша разумеется не думал
об этом, но хоть и очарованный