мя смотрит. Вообще парижанин за городом считает
немедленною своею обязанностью стать тотчас же развязнее, игривее, даже
молодцеватее, одним словом, смотреть более естественным, более близким к la
nature человеком. L'homme de la nature et de la verite! Уж не с Жан-Жака ли
и проявилось в буржуа это усиленное почтение к la nature? Впрочем, обе эти
потребности: voir la mer и se rouler dans l'herbe - парижанин позволяет себе
большею частью только тогда, когда уже накопит себе состояние, одним словом,
когда сам начинает уважать себя, гордиться собою и смотреть на себя как на
человека. Sе rouler dans l'herbe бывает даже вдвое, вдесятеро слаще, когда
происходит на собственной, купленной на трудовые деньги земле. Вообще
буржуа, удаляясь от дел, любит купить где-нибудь землю, завести свой дом,
сад, свой забор, своих кур, свою корову. И будь все это даже в самом
микроскопическом размере, все равно - буржуа в самом детском, в самом
трогательном восторге: "Моn arbre, mon mur";, - твердит он себе и всем, кого
зазовет к себе, поминутно и затем не перестает уже повторять себе это всю
свою жизнь. Вот тут и слаще всего se rouler dans l'herbe. Чтоб исполнить эту
обязанность, он заводит себе непременно лужок перед домом. Кто-то
рассказывал, что у одного буржуа никак не вырастала трава на месте,
определенном для лужайки. Он растил, поливал, накладывал срезанный в другом
месте газон - ничего на песке не выходило и не принималось. Такое уж место
случилось перед домом. Тогда он будто бы купил себе деланый газон; нарочно
ездил за этим в Париж, заказал себе там кружок травки величиною в сажень в
диаметре и расстилал этот коверчик с длинной травой каждые послеобеда, чтоб
хоть обмануть себя, да утолить свою законную потребность и поваляться в
траве. От буржуа в первые минуты упоения своей благоприобретенной
собственностью, пожалуй, это и станется, так что нравственно тут ничего нет
невероятного.
Но два слова и о Гюставе. Гюстав, конечно, то же самое, что и буржуа,
то есть приказчик, купец, чиновник, homme de lettres, офицер. Гюстав - это
неженатый, но тот же самый брибри. Но не в том дело, а в том, во что рядится
и драпируется теперь Гюстав, чем он теперь смотрит, какие на нем теперь
перья. Идеал Гюстава изменяется сообразно эпохам и всегда отражается на
театре в том виде, в котором носится в обществе. Буржуа особенно любит
водевиль, но еще более любит мелодраму. Скромный и веселый водевиль -
единственное произведение искусства, которое почти не пересадимо ни на какую
другую почву, а может жить только в месте своего зарождения, в Париже, -
водевиль, хоть и прельщает буржуа, но не удовлетворяет его вполне. Буржуа
все-таки считает его за пустяки. Ему надо высокого, надо неизъяснимого
благородства, надо чувствительности, а мелодрама все это в себе заключает.
Без мелодрамы парижанин прожить не может. Мелодрама не умрет, покамест жив
буржуа. Любопытно, что даже самый водевиль теперь перерождается. Он хоть и
все еще весел и уморительно смешон по-прежнему, но теперь уже сильно
начинает примешиваться к нему другой элемент - нравоучение. Буржуа
чрезвычайно любит и считает теперь священнейшим и необходимейшим делом
читать при всяком удобном случае себе и своей мабишь наставления. К тому же
буржуа теперь властвует неограниченно; он сила; а сочинителишки водевилей и
немедленною своею обязанностью стать тотчас же развязнее, игривее, даже
молодцеватее, одним словом, смотреть более естественным, более близким к la
nature человеком. L'homme de la nature et de la verite! Уж не с Жан-Жака ли
и проявилось в буржуа это усиленное почтение к la nature? Впрочем, обе эти
потребности: voir la mer и se rouler dans l'herbe - парижанин позволяет себе
большею частью только тогда, когда уже накопит себе состояние, одним словом,
когда сам начинает уважать себя, гордиться собою и смотреть на себя как на
человека. Sе rouler dans l'herbe бывает даже вдвое, вдесятеро слаще, когда
происходит на собственной, купленной на трудовые деньги земле. Вообще
буржуа, удаляясь от дел, любит купить где-нибудь землю, завести свой дом,
сад, свой забор, своих кур, свою корову. И будь все это даже в самом
микроскопическом размере, все равно - буржуа в самом детском, в самом
трогательном восторге: "Моn arbre, mon mur";, - твердит он себе и всем, кого
зазовет к себе, поминутно и затем не перестает уже повторять себе это всю
свою жизнь. Вот тут и слаще всего se rouler dans l'herbe. Чтоб исполнить эту
обязанность, он заводит себе непременно лужок перед домом. Кто-то
рассказывал, что у одного буржуа никак не вырастала трава на месте,
определенном для лужайки. Он растил, поливал, накладывал срезанный в другом
месте газон - ничего на песке не выходило и не принималось. Такое уж место
случилось перед домом. Тогда он будто бы купил себе деланый газон; нарочно
ездил за этим в Париж, заказал себе там кружок травки величиною в сажень в
диаметре и расстилал этот коверчик с длинной травой каждые послеобеда, чтоб
хоть обмануть себя, да утолить свою законную потребность и поваляться в
траве. От буржуа в первые минуты упоения своей благоприобретенной
собственностью, пожалуй, это и станется, так что нравственно тут ничего нет
невероятного.
Но два слова и о Гюставе. Гюстав, конечно, то же самое, что и буржуа,
то есть приказчик, купец, чиновник, homme de lettres, офицер. Гюстав - это
неженатый, но тот же самый брибри. Но не в том дело, а в том, во что рядится
и драпируется теперь Гюстав, чем он теперь смотрит, какие на нем теперь
перья. Идеал Гюстава изменяется сообразно эпохам и всегда отражается на
театре в том виде, в котором носится в обществе. Буржуа особенно любит
водевиль, но еще более любит мелодраму. Скромный и веселый водевиль -
единственное произведение искусства, которое почти не пересадимо ни на какую
другую почву, а может жить только в месте своего зарождения, в Париже, -
водевиль, хоть и прельщает буржуа, но не удовлетворяет его вполне. Буржуа
все-таки считает его за пустяки. Ему надо высокого, надо неизъяснимого
благородства, надо чувствительности, а мелодрама все это в себе заключает.
Без мелодрамы парижанин прожить не может. Мелодрама не умрет, покамест жив
буржуа. Любопытно, что даже самый водевиль теперь перерождается. Он хоть и
все еще весел и уморительно смешон по-прежнему, но теперь уже сильно
начинает примешиваться к нему другой элемент - нравоучение. Буржуа
чрезвычайно любит и считает теперь священнейшим и необходимейшим делом
читать при всяком удобном случае себе и своей мабишь наставления. К тому же
буржуа теперь властвует неограниченно; он сила; а сочинителишки водевилей и