тут же на себя надел, - и по лицу его видно было, как он
доволен, что надул глупого барина, и тотчас же отправился свой крест
пропивать, уж это без сомнения. Я, брат, тогда под самым сильным
впечатлением был всего того, что так и хлынуло на меня на Руси; ничего-то я
в ней прежде не понимал, точно бессловесный рос, и как-то фантастически
вспоминал о ней в эти пять лет за границей. Вот иду я да и думаю: нет, этого
христопродавца подожду еще осуждать. Бог ведь знает, что в этих пьяных и
слабых сердцах заключается. Чрез час, возвращаясь в гостиницу, наткнулся на
бабу с грудным ребенком. Баба еще молодая, ребенку недель шесть будет.
Ребенок ей и улыбнулся, по наблюдению ее, в первый раз от своего рождения.
Смотрю, она так набожно, набожно вдруг перекрестилась. "Что ты, говорю,
молодка?" (Я ведь тогда все расспрашивал.) "А вот", говорит: "точно так, как
бывает материна радость, когда она первую от своего младенца улыбку
заприметит, такая же точно бывает и у бога радость, всякий раз, когда он с
неба завидит, что грешник пред ним от всего своего сердца на молитву
становится". Это мне баба сказала, почти этими же словами, и такую глубокую,
такую тонкую и истинно-религиозную мысль, такую мысль, в которой вся
сущность христианства разом выразилась, то-есть все понятие о боге, как о
нашем родном отце и о радости бога на человека, как отца на свое родное дитя
- главнейшая мысль Христова! Простая баба! Правда, мать... и, кто знает,
может, эта баба женой тому же солдату была. Слушай, Парфен, ты давеча
спросил меня, вот мой ответ: сущность религиозного чувства ни под какие
рассуждения, ни под какие проступки и преступления и ни под какие атеизмы не
подходит; тут что-то не то, и вечно будет не то; тут что-то такое, обо что
вечно будут скользить атеизмы и вечно будут не про то говорить. Но главное
то, что всего яснее и скорее на русском сердце это заметишь, и вот мое
заключение! Это одно из самых первых моих убеждений, которые я из нашей
России выношу. Есть что делать, Парфен! Есть что делать на нашем русском
свете, верь мне! Припомни, как мы в Москве сходились и говорили с тобой одно
время... И совсем не хотел я сюда возвращаться теперь! И совсем, совсем не
так думал с тобой встретиться!.. Ну, да что!.. прощай, до свиданья! Не
оставь тебя бог!
Он повернулся и пошел вниз по лестнице.
- Лев Николаевич! - крикнул сверху Парфен, когда князь дошел до первой
забежной площадки: - крест тот, что у солдата купил, при тебе?
- Да, на мне. - И князь опять остановился.
- Покажь-ка сюда.
Опять новая странность! Он подумал, поднялся наверх и выставил ему на
показ свой крест, не снимая его с шеи.
- Отдай мне, - сказал Рогожин.
- Зачем? Разве ты...
Князю бы не хотелось расставаться с этим крестом.
- Носить буду, а свой тебе сниму, ты носи.
- Поменяться крестами хочешь? Изволь, Парфен, коли так, я рад;
побратаемся!
Князь снял свой оловянный крест, Парфен свой золотой, и поменялись.
Парфен молчал. С тяжелым удивлением заметил князь, что прежняя
недоверчивость, прежняя горькая и почти насмешливая улыбка все еще как бы не
оставляла лица его названного брата, по крайней мере, мгновениями сильно
выказывалась. Молча взял, наконец, Рогожин руку князя и некоторое время
стоял, как бы не решаясь на что-то; наконец, вдруг
доволен, что надул глупого барина, и тотчас же отправился свой крест
пропивать, уж это без сомнения. Я, брат, тогда под самым сильным
впечатлением был всего того, что так и хлынуло на меня на Руси; ничего-то я
в ней прежде не понимал, точно бессловесный рос, и как-то фантастически
вспоминал о ней в эти пять лет за границей. Вот иду я да и думаю: нет, этого
христопродавца подожду еще осуждать. Бог ведь знает, что в этих пьяных и
слабых сердцах заключается. Чрез час, возвращаясь в гостиницу, наткнулся на
бабу с грудным ребенком. Баба еще молодая, ребенку недель шесть будет.
Ребенок ей и улыбнулся, по наблюдению ее, в первый раз от своего рождения.
Смотрю, она так набожно, набожно вдруг перекрестилась. "Что ты, говорю,
молодка?" (Я ведь тогда все расспрашивал.) "А вот", говорит: "точно так, как
бывает материна радость, когда она первую от своего младенца улыбку
заприметит, такая же точно бывает и у бога радость, всякий раз, когда он с
неба завидит, что грешник пред ним от всего своего сердца на молитву
становится". Это мне баба сказала, почти этими же словами, и такую глубокую,
такую тонкую и истинно-религиозную мысль, такую мысль, в которой вся
сущность христианства разом выразилась, то-есть все понятие о боге, как о
нашем родном отце и о радости бога на человека, как отца на свое родное дитя
- главнейшая мысль Христова! Простая баба! Правда, мать... и, кто знает,
может, эта баба женой тому же солдату была. Слушай, Парфен, ты давеча
спросил меня, вот мой ответ: сущность религиозного чувства ни под какие
рассуждения, ни под какие проступки и преступления и ни под какие атеизмы не
подходит; тут что-то не то, и вечно будет не то; тут что-то такое, обо что
вечно будут скользить атеизмы и вечно будут не про то говорить. Но главное
то, что всего яснее и скорее на русском сердце это заметишь, и вот мое
заключение! Это одно из самых первых моих убеждений, которые я из нашей
России выношу. Есть что делать, Парфен! Есть что делать на нашем русском
свете, верь мне! Припомни, как мы в Москве сходились и говорили с тобой одно
время... И совсем не хотел я сюда возвращаться теперь! И совсем, совсем не
так думал с тобой встретиться!.. Ну, да что!.. прощай, до свиданья! Не
оставь тебя бог!
Он повернулся и пошел вниз по лестнице.
- Лев Николаевич! - крикнул сверху Парфен, когда князь дошел до первой
забежной площадки: - крест тот, что у солдата купил, при тебе?
- Да, на мне. - И князь опять остановился.
- Покажь-ка сюда.
Опять новая странность! Он подумал, поднялся наверх и выставил ему на
показ свой крест, не снимая его с шеи.
- Отдай мне, - сказал Рогожин.
- Зачем? Разве ты...
Князю бы не хотелось расставаться с этим крестом.
- Носить буду, а свой тебе сниму, ты носи.
- Поменяться крестами хочешь? Изволь, Парфен, коли так, я рад;
побратаемся!
Князь снял свой оловянный крест, Парфен свой золотой, и поменялись.
Парфен молчал. С тяжелым удивлением заметил князь, что прежняя
недоверчивость, прежняя горькая и почти насмешливая улыбка все еще как бы не
оставляла лица его названного брата, по крайней мере, мгновениями сильно
выказывалась. Молча взял, наконец, Рогожин руку князя и некоторое время
стоял, как бы не решаясь на что-то; наконец, вдруг