до страсти доводишь". Вот
точно так и говорила, почти точь-в-точь этими словами. Никогда еще до этого
она так со мной не говорила! Она ведь со мной все про вздоры говорит, али
насмехается; да и тут смеясь начала, а потом такая стала сумрачная; весь
этот дом ходила, осматривала, и точно пужалась чего. "Я все это переменю,
говорю, и отделаю, а то и другой дом к свадьбе, пожалуй, куплю". - "Ни-ни,
говорит, ничего здесь не переменять, так и будем жить. Я подле твоей
матушки, говорит, хочу жить, когда женой твоею стану". Повел я ее к матушке,
- была к ней почтительна, как родная дочь. Матушка и прежде, вот уже два
года, точно как бы не в полном рассудке сидит (больная она), а по смерти
родителя и совсем как младенцем стала, без разговору: сидит без ног и только
всем, кого увидит, с места кланяется; кажись, не накорми ее, так она и три
дня не спохватится. Я матушкину правую руку взял, сложил: "благословите,
говорю, матушка, со мной к венцу идет"; так юна у матушки руку с чувством
поцеловала, "много, говорит. верно, твоя мать горя перенесла". Вот эту книгу
у меня увидала: "что это ты, русскую историю стал читать? (А она мне и сама
как-то раз в Москве говорила: "ты бы образил себя хоть бы чем, хоть бы
Русскую Историю Соловьева прочел, ничего-то ведь ты не знаешь".) Это ты
хорошо, сказала, так и делай, читай. Я тебе реестрик сама напишу, какие тебе
книги перво-на-перво надо прочесть; хочешь иль нет?" И никогда-то, никогда
прежде она со мной так не говорила, так что даже удивила меня; в первый раз
как живой человек вздохнул.
- Я этому очень рад, Парфен, - сказал князь с искренним чувством, -
очень рад. Кто знает, может, бог вас и устроит вместе.
- Никогда не будет того! - горячо вскричал Рогожин.
- Слушай, Парфен, если ты так ее любишь, неужто не захочешь ты
заслужить ее уважение? А если хочешь, так неужели не надеешься? Вот я давеча
сказал, что для меня чудная задача: почему она идет за тебя? Но хоть я и не
могу разрешить, но все-таки несомненно мне, что тут непременно должна же
быть причина достаточная, рассудочная. В любви твоей она убеждена; но
наверно убеждена и в некоторых твоих достоинствах. Иначе быть ведь не может!
То, что ты сейчас сказал, подтверждает это. Сам ты говоришь, что нашла же
она возможность говорить с тобой совсем другим языком, чем прежде обращалась
и говорила. Ты мнителен и ревнив, потому и преувеличил все, что заметил
дурного. Уж конечно, она не так дурно думает о тебе, как ты говоришь. Ведь
иначе значило бы, что она сознательно в воду или под нож идет, за тебя
выходя. Разве может быть это? Кто сознательно в воду или под нож идет?
С горькою усмешкой прослушал Парфен горячие слова князя. Убеждение его,
казалось, было уже непоколебимо поставлено.
- Как ты тяжело смотришь теперь на меня, Парфен! - с тяжелым чувством
вырвалось у князя.
- В воду или под нож! - проговорил тот наконец. - Хе! Да потому-то и
идет за меня, что наверно за мной нож ожидает! Да неужто уж ты и впрямь,
князь, до сих пор не спохватился, в чем тут все дело?
- Не понимаю я тебя.
- Что ж, может, и впрямь не понимает, хе-хе! Говорят же про тебя, что
ты... того. Другого она любит, - вот что пойми! Точно так, как ее люблю
теперь, точно так же она другого теперь любит. А другой этот, знаешь ты кто?
Это ты! Что, не знал что ли?
- Я!
- Ты. Она тебя тог
точно так и говорила, почти точь-в-точь этими словами. Никогда еще до этого
она так со мной не говорила! Она ведь со мной все про вздоры говорит, али
насмехается; да и тут смеясь начала, а потом такая стала сумрачная; весь
этот дом ходила, осматривала, и точно пужалась чего. "Я все это переменю,
говорю, и отделаю, а то и другой дом к свадьбе, пожалуй, куплю". - "Ни-ни,
говорит, ничего здесь не переменять, так и будем жить. Я подле твоей
матушки, говорит, хочу жить, когда женой твоею стану". Повел я ее к матушке,
- была к ней почтительна, как родная дочь. Матушка и прежде, вот уже два
года, точно как бы не в полном рассудке сидит (больная она), а по смерти
родителя и совсем как младенцем стала, без разговору: сидит без ног и только
всем, кого увидит, с места кланяется; кажись, не накорми ее, так она и три
дня не спохватится. Я матушкину правую руку взял, сложил: "благословите,
говорю, матушка, со мной к венцу идет"; так юна у матушки руку с чувством
поцеловала, "много, говорит. верно, твоя мать горя перенесла". Вот эту книгу
у меня увидала: "что это ты, русскую историю стал читать? (А она мне и сама
как-то раз в Москве говорила: "ты бы образил себя хоть бы чем, хоть бы
Русскую Историю Соловьева прочел, ничего-то ведь ты не знаешь".) Это ты
хорошо, сказала, так и делай, читай. Я тебе реестрик сама напишу, какие тебе
книги перво-на-перво надо прочесть; хочешь иль нет?" И никогда-то, никогда
прежде она со мной так не говорила, так что даже удивила меня; в первый раз
как живой человек вздохнул.
- Я этому очень рад, Парфен, - сказал князь с искренним чувством, -
очень рад. Кто знает, может, бог вас и устроит вместе.
- Никогда не будет того! - горячо вскричал Рогожин.
- Слушай, Парфен, если ты так ее любишь, неужто не захочешь ты
заслужить ее уважение? А если хочешь, так неужели не надеешься? Вот я давеча
сказал, что для меня чудная задача: почему она идет за тебя? Но хоть я и не
могу разрешить, но все-таки несомненно мне, что тут непременно должна же
быть причина достаточная, рассудочная. В любви твоей она убеждена; но
наверно убеждена и в некоторых твоих достоинствах. Иначе быть ведь не может!
То, что ты сейчас сказал, подтверждает это. Сам ты говоришь, что нашла же
она возможность говорить с тобой совсем другим языком, чем прежде обращалась
и говорила. Ты мнителен и ревнив, потому и преувеличил все, что заметил
дурного. Уж конечно, она не так дурно думает о тебе, как ты говоришь. Ведь
иначе значило бы, что она сознательно в воду или под нож идет, за тебя
выходя. Разве может быть это? Кто сознательно в воду или под нож идет?
С горькою усмешкой прослушал Парфен горячие слова князя. Убеждение его,
казалось, было уже непоколебимо поставлено.
- Как ты тяжело смотришь теперь на меня, Парфен! - с тяжелым чувством
вырвалось у князя.
- В воду или под нож! - проговорил тот наконец. - Хе! Да потому-то и
идет за меня, что наверно за мной нож ожидает! Да неужто уж ты и впрямь,
князь, до сих пор не спохватился, в чем тут все дело?
- Не понимаю я тебя.
- Что ж, может, и впрямь не понимает, хе-хе! Говорят же про тебя, что
ты... того. Другого она любит, - вот что пойми! Точно так, как ее люблю
теперь, точно так же она другого теперь любит. А другой этот, знаешь ты кто?
Это ты! Что, не знал что ли?
- Я!
- Ты. Она тебя тог