аешь еще, что она надо мной в
Москве выделывала! А денег-то, денег сколько я перевел...
- Да... как же ты теперь женишься!.. Как потом-то будешь? - с ужасом
спросил князь.
Рогожин тяжело и страшно поглядел на князя и ничего не ответил.
- Я теперь уж пятый день у ней не был, - продолжал он, помолчав с
минуту. - Все боюсь, что выгонит. Я, говорит, еще сама себе госпожа; захочу,
так и совсем тебя прогоню, а сама за границу поеду (это уж она мне говорила,
что за границу-то поедет, - заметил он как бы в скобках, и как-то особенно
поглядев в глаза князю); иной раз, правда, только пужает, все ей смешно на
меня отчего-то. А в другой раз и в самом деле нахмурится, насупится, слова
не выговорит; я вот этого-то и боюсь. Ономнясь подумал: стану приезжать не с
пустыми руками, - так только ее насмешил, а потом и в злость даже вошла.
Горничной Катьке такую мою одну шаль подарила, что хоть и в роскоши она
прежде живала, а может, такой еще и не видывала. А о том, когда венчаться, и
заикнуться нельзя. Какой тут жених, когда и просто приехать боится? Вот и
сижу, а невтерпеж станет, так тайком да крадучись мимо дома ее по улице и
хожу, или за углом где прячусь. Ономнясь чуть не до свету близ ворот ее
продежурил, - померещилось что-то мне тогда. А она, знать, подглядела в
окошко: "что же бы ты, говорит, со мной сделал, кабы обман увидал?" Я не
вытерпел, да и говорю: "сама знаешь".
- Что же знает?
- А почему и я-то знаю! - злобно засмеялся Рогожин. - В Москве я ее
тогда ни с кем не мог изловить, хоть и долго ловил. Я ее тогда однажды взял
да и говорю: "ты под венец со мной обещалась, в честную семью входишь, а
знаешь ты теперь кто такая? Ты, говорю, вот какая!"
- Ты ей сказал?
- Сказал.
- Ну?
- "Я тебя, говорит, теперь и в лакеи-то к себе, может, взять не захочу,
не то что женой твоей быть". - "А я, говорю, так не выйду, один конец!" - "А
я, говорит, сейчас Келлера позову, скажу ему, он тебя за ворота и
вышвырнет". Я и кинулся на нее, да тут же до синяков и избил.
- Быть не может! - вскричал князь.
- Говорю: было, - тихо, но сверкая глазами подтвердил Рогожин. -
Полторы сутки ровно не спал, не ел, не пил, из комнаты ее не выходил, на
коленки пред ней становился: "Умру, говорю, не выйду, пока не простишь, а
прикажешь вывести - утоплюсь; потому - что я без тебя теперь буду?" Точно
сумасшедшая она была весь тот день, то плакала, то убивать меня собиралась
ножом, то ругалась надо мной. Залежева, Келлера и Земтюжникова, и всех
созвала, на меня им показывает, срамит. "Поедемте, господа, всей компанией
сегодня в театр, пусть он здесь сидит, коли выйти не хочет, я для него не
привязана. А вам здесь, Парфен Семеныч, чаю без меня подадут, вы, должно
быть, проголодались сегодня". Воротилась из театра одна: "они, говорит,
трусишки и подлецы, "тебя боятся, да и меня пугают: говорят, он так не
уйдет, пожалуй, зарежет. А я вот как в спальню пойду, так дверь и не запру
за собой; вот как я тебя боюсь! Чтобы ты знал и видел это! Пил ты чай?" -
"Нет, говорю, и не стану". - "Была бы честь приложена, а уж очень не идет к
тебе это". И как сказала, так и сделала, комнату не заперла. На утро вышла -
смеется: "Ты с ума сошел, что ли, говорит? Ведь этак ты с голоду помрешь?" -
"Прости", говорю. - "Не хочу прощать, не пойду за тебя, сказано, Неужто ты
всю ночь на э
Москве выделывала! А денег-то, денег сколько я перевел...
- Да... как же ты теперь женишься!.. Как потом-то будешь? - с ужасом
спросил князь.
Рогожин тяжело и страшно поглядел на князя и ничего не ответил.
- Я теперь уж пятый день у ней не был, - продолжал он, помолчав с
минуту. - Все боюсь, что выгонит. Я, говорит, еще сама себе госпожа; захочу,
так и совсем тебя прогоню, а сама за границу поеду (это уж она мне говорила,
что за границу-то поедет, - заметил он как бы в скобках, и как-то особенно
поглядев в глаза князю); иной раз, правда, только пужает, все ей смешно на
меня отчего-то. А в другой раз и в самом деле нахмурится, насупится, слова
не выговорит; я вот этого-то и боюсь. Ономнясь подумал: стану приезжать не с
пустыми руками, - так только ее насмешил, а потом и в злость даже вошла.
Горничной Катьке такую мою одну шаль подарила, что хоть и в роскоши она
прежде живала, а может, такой еще и не видывала. А о том, когда венчаться, и
заикнуться нельзя. Какой тут жених, когда и просто приехать боится? Вот и
сижу, а невтерпеж станет, так тайком да крадучись мимо дома ее по улице и
хожу, или за углом где прячусь. Ономнясь чуть не до свету близ ворот ее
продежурил, - померещилось что-то мне тогда. А она, знать, подглядела в
окошко: "что же бы ты, говорит, со мной сделал, кабы обман увидал?" Я не
вытерпел, да и говорю: "сама знаешь".
- Что же знает?
- А почему и я-то знаю! - злобно засмеялся Рогожин. - В Москве я ее
тогда ни с кем не мог изловить, хоть и долго ловил. Я ее тогда однажды взял
да и говорю: "ты под венец со мной обещалась, в честную семью входишь, а
знаешь ты теперь кто такая? Ты, говорю, вот какая!"
- Ты ей сказал?
- Сказал.
- Ну?
- "Я тебя, говорит, теперь и в лакеи-то к себе, может, взять не захочу,
не то что женой твоей быть". - "А я, говорю, так не выйду, один конец!" - "А
я, говорит, сейчас Келлера позову, скажу ему, он тебя за ворота и
вышвырнет". Я и кинулся на нее, да тут же до синяков и избил.
- Быть не может! - вскричал князь.
- Говорю: было, - тихо, но сверкая глазами подтвердил Рогожин. -
Полторы сутки ровно не спал, не ел, не пил, из комнаты ее не выходил, на
коленки пред ней становился: "Умру, говорю, не выйду, пока не простишь, а
прикажешь вывести - утоплюсь; потому - что я без тебя теперь буду?" Точно
сумасшедшая она была весь тот день, то плакала, то убивать меня собиралась
ножом, то ругалась надо мной. Залежева, Келлера и Земтюжникова, и всех
созвала, на меня им показывает, срамит. "Поедемте, господа, всей компанией
сегодня в театр, пусть он здесь сидит, коли выйти не хочет, я для него не
привязана. А вам здесь, Парфен Семеныч, чаю без меня подадут, вы, должно
быть, проголодались сегодня". Воротилась из театра одна: "они, говорит,
трусишки и подлецы, "тебя боятся, да и меня пугают: говорят, он так не
уйдет, пожалуй, зарежет. А я вот как в спальню пойду, так дверь и не запру
за собой; вот как я тебя боюсь! Чтобы ты знал и видел это! Пил ты чай?" -
"Нет, говорю, и не стану". - "Была бы честь приложена, а уж очень не идет к
тебе это". И как сказала, так и сделала, комнату не заперла. На утро вышла -
смеется: "Ты с ума сошел, что ли, говорит? Ведь этак ты с голоду помрешь?" -
"Прости", говорю. - "Не хочу прощать, не пойду за тебя, сказано, Неужто ты
всю ночь на э