т на совершенное повреждение умственных
органов; он не говорит еще утвердительно о неизлечимости, но позволяет себе
самые грустные намеки. Евгений Павлович принимает это очень к сердцу, а у
него есть сердце, что он доказал уже тем, что получает письма от Коли и даже
отвечает иногда на эти письма. Но кроме того стала известна и еще одна
странная черта его характера; и так как эта черта хорошая, то мы и поспешим
ее обозначить: после каждого посещения Шнейдерова заведения, Евгений
Павлович, кроме Коли, посылает и еще одно письмо одному лицу в Петербург, с
самым подробнейшим и симпатичным изложением состояния болезни князя в
настоящий момент. Кроме самого почтительного изъявления преданности, в
письмах этих начинают иногда появляться (и все чаще и чаще) некоторые
откровенные изложения взглядов, понятий, чувств, - одним словом, начинает
проявляться нечто похожее на чувства дружеские и близкие. Это лицо,
состоящее в переписке (хотя все-таки довольно редкой) с Евгением Павловичем
и заслужившее настолько его внимание и уважение, есть Вера Лебедева. Мы
никак не могли узнать в точности, каким образом могли завязаться подобные
отношения; завязались они, конечно, по поводу все той же истории с князем,
когда Вера Лебедева была поражена горестью до того, что даже заболела; но
при каких подробностях произошло знакомство и дружество, нам неизвестно.
Упомянули же мы об этих письмах наиболее с тою целью, что в некоторых из них
заключались сведения о семействе Епанчиных и, главное, об Аглае Ивановне
Епанчиной. Про нее уведомлял Евгений Павлович в одном довольно нескладном
письме из Парижа, что она, после короткой и необычайной привязанности к
одному эмигранту, польскому графу, вышла вдруг за него замуж, против желания
своих родителей, если и давших наконец согласие, то потому, что дело
угрожало каким-то необыкновенным скандалом. Затем, почти после полугодового
молчания. Евгений Павлович уведомил свою корреспондентку, опять в длинном и
подробном письме, о том, что он, во время последнего своего приезда к
профессору Шнейдеру, в Швейцарию, съехался у него со всеми Епанчиными
(кроме, разумеется, Ивана Федоровича, который, по делам, остается в
Петербурге) и князем Щ. Свидание было странное; Евгения Павловича встретили
они все с каким-то восторгом; Аделаида и Александра сочли себя почему-то
даже благодарными ему за его "ангельское попечение о несчастном князе".
Лизавета Прокофьевна, увидав князя в его больном и униженном состоянии,
заплакала от всего сердца. Повидимому, ему уже все было прощено. Князь Щ.
сказал при этом несколько счастливых и умных истин. Евгению Павловичу
показалось, что он и Аделаида еще не совершенно сошлись друг с другом; но в
будущем казалось неминуемым совершенно добровольное и сердечное подчинение
пылкой Аделаиды уму и опыту князя Щ. К тому же и уроки, вынесенные
семейством, страшно на него подействовали, и, главное, последний случай с
Аглаей и эмигрантом графом. Все, чего трепетало семейство, уступая этому
графу Аглаю, все уже осуществилось в полгода, с прибавкой таких сюрпризов, о
которых даже и не мыслили. Оказалось, что этот граф даже и не граф, а если и
эмигрант действительно, то с какою-то темною и двусмысленною историей.
Пленил он Аглаю необычайным благородством своей истерзавшейся страданиями по
отчизне души, и до того пле
органов; он не говорит еще утвердительно о неизлечимости, но позволяет себе
самые грустные намеки. Евгений Павлович принимает это очень к сердцу, а у
него есть сердце, что он доказал уже тем, что получает письма от Коли и даже
отвечает иногда на эти письма. Но кроме того стала известна и еще одна
странная черта его характера; и так как эта черта хорошая, то мы и поспешим
ее обозначить: после каждого посещения Шнейдерова заведения, Евгений
Павлович, кроме Коли, посылает и еще одно письмо одному лицу в Петербург, с
самым подробнейшим и симпатичным изложением состояния болезни князя в
настоящий момент. Кроме самого почтительного изъявления преданности, в
письмах этих начинают иногда появляться (и все чаще и чаще) некоторые
откровенные изложения взглядов, понятий, чувств, - одним словом, начинает
проявляться нечто похожее на чувства дружеские и близкие. Это лицо,
состоящее в переписке (хотя все-таки довольно редкой) с Евгением Павловичем
и заслужившее настолько его внимание и уважение, есть Вера Лебедева. Мы
никак не могли узнать в точности, каким образом могли завязаться подобные
отношения; завязались они, конечно, по поводу все той же истории с князем,
когда Вера Лебедева была поражена горестью до того, что даже заболела; но
при каких подробностях произошло знакомство и дружество, нам неизвестно.
Упомянули же мы об этих письмах наиболее с тою целью, что в некоторых из них
заключались сведения о семействе Епанчиных и, главное, об Аглае Ивановне
Епанчиной. Про нее уведомлял Евгений Павлович в одном довольно нескладном
письме из Парижа, что она, после короткой и необычайной привязанности к
одному эмигранту, польскому графу, вышла вдруг за него замуж, против желания
своих родителей, если и давших наконец согласие, то потому, что дело
угрожало каким-то необыкновенным скандалом. Затем, почти после полугодового
молчания. Евгений Павлович уведомил свою корреспондентку, опять в длинном и
подробном письме, о том, что он, во время последнего своего приезда к
профессору Шнейдеру, в Швейцарию, съехался у него со всеми Епанчиными
(кроме, разумеется, Ивана Федоровича, который, по делам, остается в
Петербурге) и князем Щ. Свидание было странное; Евгения Павловича встретили
они все с каким-то восторгом; Аделаида и Александра сочли себя почему-то
даже благодарными ему за его "ангельское попечение о несчастном князе".
Лизавета Прокофьевна, увидав князя в его больном и униженном состоянии,
заплакала от всего сердца. Повидимому, ему уже все было прощено. Князь Щ.
сказал при этом несколько счастливых и умных истин. Евгению Павловичу
показалось, что он и Аделаида еще не совершенно сошлись друг с другом; но в
будущем казалось неминуемым совершенно добровольное и сердечное подчинение
пылкой Аделаиды уму и опыту князя Щ. К тому же и уроки, вынесенные
семейством, страшно на него подействовали, и, главное, последний случай с
Аглаей и эмигрантом графом. Все, чего трепетало семейство, уступая этому
графу Аглаю, все уже осуществилось в полгода, с прибавкой таких сюрпризов, о
которых даже и не мыслили. Оказалось, что этот граф даже и не граф, а если и
эмигрант действительно, то с какою-то темною и двусмысленною историей.
Пленил он Аглаю необычайным благородством своей истерзавшейся страданиями по
отчизне души, и до того пле