ение этих двух недель князь
целые дни и вечера проводил вместе с Настасьей Филипповной, что она брала
его с собой на прогулки, на музыку; что он разъезжал с нею каждый день в
коляске; что он начинал беспокоиться о ней, если только час не видел ее
(стало быть, по всем признакам, любил ее искренно); что слушал ее с тихою и
кроткою улыбкой, о чем бы она ему ни говорила, по целым часам, и сам ничего
почти не говоря. Но мы знаем также, что он, в эти же дни, несколько раз, и
даже много раз, вдруг отправлялся к Епанчиным, не скрывая этого от Настасьи
Филипповны, от чего та приходила чуть не в отчаяние. Мы знаем, что у
Епанчиных, пока они оставались в Павловске, его не принимали, в свидании с
Аглаей Ивановной ему постоянно отказывали; что он уходил, ни слова не
говоря, а на другой же день шел к ним опять, как бы совершенно позабыв о
вчерашнем отказе, и, разумеется, получал новый отказ. Нам известно также,
что час спустя после того, как Аглая Ивановна выбежала от Настасьи
Филипповны, а, может, даже и раньше часу, князь уже был у Епанчиных,
конечно, в уверенности найти там Аглаю, и что появление его у Епанчиных
произвело тогда чрезвычайное смущение и страх в доме, потому что Аглая домой
еще не возвратилась и от него только в первый раз и услышали, что она
уходила с ним к Настасье Филипповне. Рассказывали, что Лизавета Прокофьевна,
дочери и даже князь Щ. обошлись тогда с князем чрезвычайно жестко,
неприязненно, и что тогда же и отказали ему в горячих выражениях, и в
знакомстве, и в дружбе, особенно когда Варвара Ардалионовна вдруг явилась к
Лизавете Прокофьевне и объявила, что Аглая Ивановна уже с час как у ней в
доме в положении ужасном, и домой, кажется, идти не хочет. Это последнее
известие поразило Лизавету Прокофьевну более всего и было совершенно
справедливо: выйдя от Настасьи Филипповны, Аглая действительно скорей
согласилась бы умереть, чем показаться теперь на глаза своим домашним, и
потому кинулась к Нине Александровне. Варвара же Ардалионовна тотчас нашла с
своей стороны необходимым уведомить обо всем этом, нимало не медля, Лизавету
Прокофьевну. И мать, и дочери, все тотчас же бросились к Нине Александровне,
за ними сам отец семейства, Иван Федорович, только что явившийся домой; за
ними же поплелся и князь Лев Николаевич, несмотря на изгнание и жесткие
слова; но, по распоряжению Варвары Ардалионовны, его и там не пустили к
Аглае. Дело кончилось, впрочем, тем, что когда Аглая увидала мать и сестер,
плачущих над нею и нисколько ее не упрекающих, то бросилась к ним в объятия
и тотчас же воротилась с ними домой. Рассказывали, хотя слухи были и не
совершенно точные, что Гавриле Ардалионовичу и тут ужасно не
посчастливилось; что, улучив время, когда Варвара Ардалионовна бегала к
Лизавете Прокофьевне, он, наедине с Аглаей, вздумал было заговорить о любви
своей; что, слушая его, Аглая, несмотря на всю свою тоску и слезы, вдруг
расхохоталась и вдруг предложила ему странный вопрос: сожжет ли он, в
доказательство своей любви, свой палец сейчас же на свечке? Гаврила
Ардалионович был, говорили, ошеломлен предложением и до того не нашелся,
выразил до того чрезвычайное недоумение в своем лице, что Аглая
расхохоталась на него, как в истерике, и убежала от него на верх к Нине
Александровне, где уже и нашли ее роди
целые дни и вечера проводил вместе с Настасьей Филипповной, что она брала
его с собой на прогулки, на музыку; что он разъезжал с нею каждый день в
коляске; что он начинал беспокоиться о ней, если только час не видел ее
(стало быть, по всем признакам, любил ее искренно); что слушал ее с тихою и
кроткою улыбкой, о чем бы она ему ни говорила, по целым часам, и сам ничего
почти не говоря. Но мы знаем также, что он, в эти же дни, несколько раз, и
даже много раз, вдруг отправлялся к Епанчиным, не скрывая этого от Настасьи
Филипповны, от чего та приходила чуть не в отчаяние. Мы знаем, что у
Епанчиных, пока они оставались в Павловске, его не принимали, в свидании с
Аглаей Ивановной ему постоянно отказывали; что он уходил, ни слова не
говоря, а на другой же день шел к ним опять, как бы совершенно позабыв о
вчерашнем отказе, и, разумеется, получал новый отказ. Нам известно также,
что час спустя после того, как Аглая Ивановна выбежала от Настасьи
Филипповны, а, может, даже и раньше часу, князь уже был у Епанчиных,
конечно, в уверенности найти там Аглаю, и что появление его у Епанчиных
произвело тогда чрезвычайное смущение и страх в доме, потому что Аглая домой
еще не возвратилась и от него только в первый раз и услышали, что она
уходила с ним к Настасье Филипповне. Рассказывали, что Лизавета Прокофьевна,
дочери и даже князь Щ. обошлись тогда с князем чрезвычайно жестко,
неприязненно, и что тогда же и отказали ему в горячих выражениях, и в
знакомстве, и в дружбе, особенно когда Варвара Ардалионовна вдруг явилась к
Лизавете Прокофьевне и объявила, что Аглая Ивановна уже с час как у ней в
доме в положении ужасном, и домой, кажется, идти не хочет. Это последнее
известие поразило Лизавету Прокофьевну более всего и было совершенно
справедливо: выйдя от Настасьи Филипповны, Аглая действительно скорей
согласилась бы умереть, чем показаться теперь на глаза своим домашним, и
потому кинулась к Нине Александровне. Варвара же Ардалионовна тотчас нашла с
своей стороны необходимым уведомить обо всем этом, нимало не медля, Лизавету
Прокофьевну. И мать, и дочери, все тотчас же бросились к Нине Александровне,
за ними сам отец семейства, Иван Федорович, только что явившийся домой; за
ними же поплелся и князь Лев Николаевич, несмотря на изгнание и жесткие
слова; но, по распоряжению Варвары Ардалионовны, его и там не пустили к
Аглае. Дело кончилось, впрочем, тем, что когда Аглая увидала мать и сестер,
плачущих над нею и нисколько ее не упрекающих, то бросилась к ним в объятия
и тотчас же воротилась с ними домой. Рассказывали, хотя слухи были и не
совершенно точные, что Гавриле Ардалионовичу и тут ужасно не
посчастливилось; что, улучив время, когда Варвара Ардалионовна бегала к
Лизавете Прокофьевне, он, наедине с Аглаей, вздумал было заговорить о любви
своей; что, слушая его, Аглая, несмотря на всю свою тоску и слезы, вдруг
расхохоталась и вдруг предложила ему странный вопрос: сожжет ли он, в
доказательство своей любви, свой палец сейчас же на свечке? Гаврила
Ардалионович был, говорили, ошеломлен предложением и до того не нашелся,
выразил до того чрезвычайное недоумение в своем лице, что Аглая
расхохоталась на него, как в истерике, и убежала от него на верх к Нине
Александровне, где уже и нашли ее роди