- и боже! чего, чего не было тут... Благородные
целковики, солидные, крепкие полуторарублевики, хорошенькая монета
полтинник, плебеи-четвертачки, двугривеннички, даже малообещающая,
старушечья мелюзга гривенники и пятаки серебром, - всё в особых бумажках, в
самом методическом и солидном порядке. Были и редкости: два какие-то
жетона, один наполеондор, одна неизвестно какая, но только очень редкая
монетка... Некоторые из рублевиков относились тоже к глубокой древности;
истертые и изрубленные елизаветинские, немецкие крестовики, петровские
монеты, екатерининские; были, например, теперь весьма редкие монетки,
старые пятиалтыннички, проколотые для ношения в ушах, все совершенно
истертые, но с законным количеством точек; даже медь была, но вся уже
зеленая, ржавая... Нашли одну красную бумажку - но более не было. Наконец,
когда кончилась вся анатомия и, неоднократно встряхнув тюфячий чехол,
нашли, что ничего не гремит, сложили все деньги на стол и принялись
считать. С первого взгляда можно было даже совсем обмануться и смекнуть
прямо на миллион - такая была огромная куча! Но миллиона не было, хотя и
вышла, впрочем, сумма чрезвычайно значительная, - ровно две тысячи
четыреста девяносто семь рублей с полтиною, так что если б осуществилась
вчера подписка у Зиновия Прокофьевича, то, может быть, было бы всего ровно
две тысячи пятьсот рублей ассигнациями. Денежки забрали, к сундуку
покойного приложили печать, хозяйкины жалобы выслушали и указали ей, когда
и куда следует представить свидетельство насчет должишка покойного. С кого
следовало взяли подписку; заикнулись было тут о золовке; но, уверившись,
что золовка была в некотором смысле миф, то есть произведение
недостаточности воображения Семена Ивановича, в чем, по справкам, не раз
упрекали покойного, - то тут же идею оставили, как бесполезную, вредную и в
ущерб доброго имени его, господина Прохарчина, относящуюся; тем дело и
кончилось. Когда же первый страх поопал, когда схватились за ум и узнали,
что был такое покойник, то присмирели, притихнули все и стали как-то с
недоверчивостью друг на друга поглядывать. Некоторые приняли чрезвычайно
близко к сердцу поступок Семена Ивановича и даже как будто обиделись...
Такой капитал! Этак натаскал человек! Марк Иванович, не теряя присутствия
духа, пустился было объяснять, почему так вдруг заробелось Семену
Ивановичу; но его уж не слушали. Зиновий Прокофьевич что-то был очень
задумчив, Океанов подпил немножко, остальные как-то прижались, а маленький
человечек Кантарев, отличавшийся воробьиным носом, к вечеру съехал с
квартиры, весьма тщательно заклеив и завязав все свои сундучки, узелки и
холодно объясняя любопытствующим, что время тяжелое, а что приходится здесь
не по карману платить. Хозяйка же без умолку выла, и причитая и кляня
Семена Ивановича за то, что он обидел ее сиротство. Осведомились у Марка
Ивановича, зачем же это покойник свои деньги в ломбард не носил? - Прост,
матушка, был; воображения на то не хватило, - отвечал Марк Иванович.
- Ну да и вы просты, матушка, - включал Океанов, - двадцать лет
крепился у вас человек, с одного щелчка покачнулся, а у вас щи варились,
некогда было!.. Э-ах, матушка!..
- Ох уж ты мне, млад-млад! - продолжала хозяйка, - да что ломбард!
принеси-ка он мне свою горсточку да скажи мне: возьми, млад-Устиньюшка, вот
тебе благостыня, а держи ты младого меня на своих харчах, поколе мать сыра
земля меня носит, - то, вот тебе образ, кормила б его, поила б его, ходила
б
целковики, солидные, крепкие полуторарублевики, хорошенькая монета
полтинник, плебеи-четвертачки, двугривеннички, даже малообещающая,
старушечья мелюзга гривенники и пятаки серебром, - всё в особых бумажках, в
самом методическом и солидном порядке. Были и редкости: два какие-то
жетона, один наполеондор, одна неизвестно какая, но только очень редкая
монетка... Некоторые из рублевиков относились тоже к глубокой древности;
истертые и изрубленные елизаветинские, немецкие крестовики, петровские
монеты, екатерининские; были, например, теперь весьма редкие монетки,
старые пятиалтыннички, проколотые для ношения в ушах, все совершенно
истертые, но с законным количеством точек; даже медь была, но вся уже
зеленая, ржавая... Нашли одну красную бумажку - но более не было. Наконец,
когда кончилась вся анатомия и, неоднократно встряхнув тюфячий чехол,
нашли, что ничего не гремит, сложили все деньги на стол и принялись
считать. С первого взгляда можно было даже совсем обмануться и смекнуть
прямо на миллион - такая была огромная куча! Но миллиона не было, хотя и
вышла, впрочем, сумма чрезвычайно значительная, - ровно две тысячи
четыреста девяносто семь рублей с полтиною, так что если б осуществилась
вчера подписка у Зиновия Прокофьевича, то, может быть, было бы всего ровно
две тысячи пятьсот рублей ассигнациями. Денежки забрали, к сундуку
покойного приложили печать, хозяйкины жалобы выслушали и указали ей, когда
и куда следует представить свидетельство насчет должишка покойного. С кого
следовало взяли подписку; заикнулись было тут о золовке; но, уверившись,
что золовка была в некотором смысле миф, то есть произведение
недостаточности воображения Семена Ивановича, в чем, по справкам, не раз
упрекали покойного, - то тут же идею оставили, как бесполезную, вредную и в
ущерб доброго имени его, господина Прохарчина, относящуюся; тем дело и
кончилось. Когда же первый страх поопал, когда схватились за ум и узнали,
что был такое покойник, то присмирели, притихнули все и стали как-то с
недоверчивостью друг на друга поглядывать. Некоторые приняли чрезвычайно
близко к сердцу поступок Семена Ивановича и даже как будто обиделись...
Такой капитал! Этак натаскал человек! Марк Иванович, не теряя присутствия
духа, пустился было объяснять, почему так вдруг заробелось Семену
Ивановичу; но его уж не слушали. Зиновий Прокофьевич что-то был очень
задумчив, Океанов подпил немножко, остальные как-то прижались, а маленький
человечек Кантарев, отличавшийся воробьиным носом, к вечеру съехал с
квартиры, весьма тщательно заклеив и завязав все свои сундучки, узелки и
холодно объясняя любопытствующим, что время тяжелое, а что приходится здесь
не по карману платить. Хозяйка же без умолку выла, и причитая и кляня
Семена Ивановича за то, что он обидел ее сиротство. Осведомились у Марка
Ивановича, зачем же это покойник свои деньги в ломбард не носил? - Прост,
матушка, был; воображения на то не хватило, - отвечал Марк Иванович.
- Ну да и вы просты, матушка, - включал Океанов, - двадцать лет
крепился у вас человек, с одного щелчка покачнулся, а у вас щи варились,
некогда было!.. Э-ах, матушка!..
- Ох уж ты мне, млад-млад! - продолжала хозяйка, - да что ломбард!
принеси-ка он мне свою горсточку да скажи мне: возьми, млад-Устиньюшка, вот
тебе благостыня, а держи ты младого меня на своих харчах, поколе мать сыра
земля меня носит, - то, вот тебе образ, кормила б его, поила б его, ходила
б