учом надежды.
- Вот что: я понесу ему послезавтра не все. Про остальное солгу,
скажу, что сгорело, что подмокло, что потерял... что, наконец, ну, не
кончил, я лгать не могу. Я сам объясню - знаешь что? я объясню ему все; я
скажу: так и так, не мог... я расскажу ему про любовь мою; он же сам
недавно женился, он поймет меня! Я сделаю это все, разумеется, почтительно,
тихо; он увидит слезы мои, он тронется ими...
- Да, разумеется, поди, поди к нему, объяснись... да тут и слез не
нужно! из чего? Право, Вася, ты и меня совсем запугал.
- Да, я пойду, пойду. А теперь дай мне писать, дай мне писать, Аркаша.
Я никого не трону, дай мне писать!
Аркадий бросился на постель. Он не доверял Васе, решительно не
доверял. Вася был способен на все. Но просить прощения, в чем, как? Дело
было не в том. Дело было в том, что Вася не исполнил обязанностей, что Вася
чувствует себя виноватым сам пред собою, чувствует себя неблагодарным к
судьбе, что Вася подавлен, потрясен счастием и считает себя его
недостойным, что, наконец, он отыскал себе только предлог повихнуть на эту
сторону, а что со вчерашнего дня еще не опомнился от своей неожиданности.
"Вот что такое! - подумал Аркадий Иванович. - Нужно спасти его. Нужно
помирить его с самим собою. Он сам себя отпевает". Он думал, думал да и
решил немедленно идти к Юлиану Мастаковичу, завтра же идти, и рассказать
ему все.
Вася сидел и писал. Измученный Аркадий Иванович прилег, чтоб
пораздумать о деле опять, и проснулся перед рассветом.
- Ай, черт! опять! - закричал он, посмотрев на Васю; тот сидел и
писал.
Аркадий бросился к нему, обхватил его и насильно уложил в постель.
Вася улыбался: глаза его смыкались от слабости. Он едва мог говорить.
- Я и сам хотел лечь, - сказал он. - Знаешь, Аркадий, у меня есть
идея; я кончу. Я ускорил перо! Дальше сидеть я был неспособен; разбуди меня
в восемь часов.
Он не договорил и заснул как убитый.
- Мавра! - шепотом сказал Аркадий Иванович Мавре, вносившей чай, - он
просил разбудить его через час. Ни под каким видом! пусть спит хоть десять
часов, понимаешь?
- Понимаю, барин-батюшка.
- Обедать не готовь, с дровами не возись, не шуми, беда тебе! Коли
спросит меня, скажи, что я в должность ушел, понимаешь?
- Понимаю-ста, батюшка-барин; пусть почивает вволю, что мне! Я рада
барскому сну; и барское добро берегу. А намедни, что чашку разбила и
попрекать изволили, так это не я, это кошка Машка разбила, а я не догляди
за ней; брысь, говорю, проклятая!
- Тсс, молчи, молчи!
Аркадий Иванович выпроводил Мавру в кухню, потребовал ключ и запер ее
там на замок. Потом пошел на службу. Дорогою он раздумывал, как бы ему
предстать к Юлиану Мастаковичу, и ловко ли, и не дерзко ли будет? В
должность пришел он с робостью и робко осведомился, тут ли его
превосходительство; ответили, что нет, да и не будет. Аркадий Иванович
мигом хотел идти к нему на квартиру, но весьма кстати сообразил, что если
Юлиан Мастакович не приехал, так, стало быть, занят и дома. Он остался.
Часы казались ему нескончаемыми. Под рукою он выведывал о деле, порученном
Шумкову. Но никто не знал ничего. Знали только, что Юлиан Мастакович
изволил занимать его особыми поручениями, - какими, не знал никто. Наконец
пробило три часа, и Аркадий Иванович бросился домой. В прихожей остановил
его один писарь и сказал, что Василий Петрович Шумков приходил, этак будет
в первом часу, и спрашивал, прибавил писарь: тут ли
- Вот что: я понесу ему послезавтра не все. Про остальное солгу,
скажу, что сгорело, что подмокло, что потерял... что, наконец, ну, не
кончил, я лгать не могу. Я сам объясню - знаешь что? я объясню ему все; я
скажу: так и так, не мог... я расскажу ему про любовь мою; он же сам
недавно женился, он поймет меня! Я сделаю это все, разумеется, почтительно,
тихо; он увидит слезы мои, он тронется ими...
- Да, разумеется, поди, поди к нему, объяснись... да тут и слез не
нужно! из чего? Право, Вася, ты и меня совсем запугал.
- Да, я пойду, пойду. А теперь дай мне писать, дай мне писать, Аркаша.
Я никого не трону, дай мне писать!
Аркадий бросился на постель. Он не доверял Васе, решительно не
доверял. Вася был способен на все. Но просить прощения, в чем, как? Дело
было не в том. Дело было в том, что Вася не исполнил обязанностей, что Вася
чувствует себя виноватым сам пред собою, чувствует себя неблагодарным к
судьбе, что Вася подавлен, потрясен счастием и считает себя его
недостойным, что, наконец, он отыскал себе только предлог повихнуть на эту
сторону, а что со вчерашнего дня еще не опомнился от своей неожиданности.
"Вот что такое! - подумал Аркадий Иванович. - Нужно спасти его. Нужно
помирить его с самим собою. Он сам себя отпевает". Он думал, думал да и
решил немедленно идти к Юлиану Мастаковичу, завтра же идти, и рассказать
ему все.
Вася сидел и писал. Измученный Аркадий Иванович прилег, чтоб
пораздумать о деле опять, и проснулся перед рассветом.
- Ай, черт! опять! - закричал он, посмотрев на Васю; тот сидел и
писал.
Аркадий бросился к нему, обхватил его и насильно уложил в постель.
Вася улыбался: глаза его смыкались от слабости. Он едва мог говорить.
- Я и сам хотел лечь, - сказал он. - Знаешь, Аркадий, у меня есть
идея; я кончу. Я ускорил перо! Дальше сидеть я был неспособен; разбуди меня
в восемь часов.
Он не договорил и заснул как убитый.
- Мавра! - шепотом сказал Аркадий Иванович Мавре, вносившей чай, - он
просил разбудить его через час. Ни под каким видом! пусть спит хоть десять
часов, понимаешь?
- Понимаю, барин-батюшка.
- Обедать не готовь, с дровами не возись, не шуми, беда тебе! Коли
спросит меня, скажи, что я в должность ушел, понимаешь?
- Понимаю-ста, батюшка-барин; пусть почивает вволю, что мне! Я рада
барскому сну; и барское добро берегу. А намедни, что чашку разбила и
попрекать изволили, так это не я, это кошка Машка разбила, а я не догляди
за ней; брысь, говорю, проклятая!
- Тсс, молчи, молчи!
Аркадий Иванович выпроводил Мавру в кухню, потребовал ключ и запер ее
там на замок. Потом пошел на службу. Дорогою он раздумывал, как бы ему
предстать к Юлиану Мастаковичу, и ловко ли, и не дерзко ли будет? В
должность пришел он с робостью и робко осведомился, тут ли его
превосходительство; ответили, что нет, да и не будет. Аркадий Иванович
мигом хотел идти к нему на квартиру, но весьма кстати сообразил, что если
Юлиан Мастакович не приехал, так, стало быть, занят и дома. Он остался.
Часы казались ему нескончаемыми. Под рукою он выведывал о деле, порученном
Шумкову. Но никто не знал ничего. Знали только, что Юлиан Мастакович
изволил занимать его особыми поручениями, - какими, не знал никто. Наконец
пробило три часа, и Аркадий Иванович бросился домой. В прихожей остановил
его один писарь и сказал, что Василий Петрович Шумков приходил, этак будет
в первом часу, и спрашивал, прибавил писарь: тут ли