можно больше вещей, тогда и можно рассчитывать хоть на
какое-нибудь уважение. И не только на уважение других, но даже на
самоуважение нельзя иначе рассчитывать. Парижанин себя в грош не ставит,
если чувствует, что у него карманы пусты, и это сознательно, совестливо, с
великим убеждением. Вам позволяются удивительные вещи, если у вас только
есть деньги. Бедный Сократ есть только глупый и вредный фразер и уважается
только разве на театре, потому что буржуа все еще любит уважать добродетель
на театре. Странный человек этот буржуа: провозглашает прямо, что деньги
есть высочайшая добродетель и обязанность человеческая, а между тем ужасно
любит поиграть и в высшее благородство. Все французы имеют удивительно
благородный вид. У самого подлого французика, который за четвертак продаст
вам родного отца, да еще сам, без спросу, прибавит вам что-нибудь в
придачу, в то же время, даже в ту самую минуту, как он вам продает своего
отца, такая внушительная осанка, что на вас даже нападает недоумение.
Войдите в магазин купить что-нибудь, и последний приказчик раздавит, просто
раздавит вас своим неизъяснимым благородством. Это те самые приказчики,
которые служат моделью самого субдительного суперфлю для нашего
Михайловского театра. Вы подавлены, вы просто чувствуете себя в чем-то
виноватым перед этим приказчиком. Вы пришли, например, чтоб издержать
десять франков, а между тем вас встречают как лорда Девоншира. Вам тотчас
же делается отчего-то ужасно совестно, вам хочется поскорей уверить, что вы
вовсе не лорд Девоншир, а только так себе, скромный путешественник, и
вошли, чтоб купить только на десять франков. Но молодой человек самой
счастливой наружности и с неизъяснимейшим благородством в душе, при виде
которого вы готовы себя признать даже подлецом (потому что уж до такой
степени он благороден!), начинает вам развертывать товару на десятки тысяч
франков. Он в одну минуту забросал для вас весь прилавок, и как подумаешь
тут же, сколько ему, бедненькому, придется после вас опять завертывать,
ему, Грандисону, Алкивиаду, Монморанси, да еще после кого? после вас,
имевшего дерзость с вашей незавидной наружностью, с вашими пороками и
недостатками, с вашими отвратительными десятью франками прийти беспокоить
такого маркиза, - как подумаешь все это, то поневоле мигом, тут же за
прилавком, начинаешь в высочайшей степени презирать себя. Вы раскаиваетесь
и проклинаете судьбу, зачем у вас в кармане теперь только сто франков; вы
бросаете их, прося взглядом прощения. Но вам великодушно завертывают товар
на ваши мизерные сто франков, прощают вам всю тревогу, все беспокойство,
которое вы произвели в магазине, и вы спешите как-нибудь поскорее
стушеваться. Придя домой, вы ужасно удивляетесь, что хотели истратить
только десять франков, а истратили сто. Сколько раз, проходя бульвары или
Rue Vivienne, где столько громадных магазинов с галантерейностями, я мечтал
про себя: вот бы напустить сюда русских барынь и... но о том, что следует
дальше, лучше всего знают приказчики и старосты в орловских, тамбовских и
разных прочих губерниях. Русским вообще ужасно хочется показать в
магазинах, что у них необъятно много денег. Зато находится же на свете
такое бесстыдство, как например в англичанках, которые не только не
смущаются, что какой-нибудь Адонис, Вильгельм Телль забросал для них весь
прилавок товарами и переворотил весь магазин, но даже начинают - о ужас! -
торговаться из-за каких-нибудь десяти франков. Но и Вильгельм Телль не
прома
какое-нибудь уважение. И не только на уважение других, но даже на
самоуважение нельзя иначе рассчитывать. Парижанин себя в грош не ставит,
если чувствует, что у него карманы пусты, и это сознательно, совестливо, с
великим убеждением. Вам позволяются удивительные вещи, если у вас только
есть деньги. Бедный Сократ есть только глупый и вредный фразер и уважается
только разве на театре, потому что буржуа все еще любит уважать добродетель
на театре. Странный человек этот буржуа: провозглашает прямо, что деньги
есть высочайшая добродетель и обязанность человеческая, а между тем ужасно
любит поиграть и в высшее благородство. Все французы имеют удивительно
благородный вид. У самого подлого французика, который за четвертак продаст
вам родного отца, да еще сам, без спросу, прибавит вам что-нибудь в
придачу, в то же время, даже в ту самую минуту, как он вам продает своего
отца, такая внушительная осанка, что на вас даже нападает недоумение.
Войдите в магазин купить что-нибудь, и последний приказчик раздавит, просто
раздавит вас своим неизъяснимым благородством. Это те самые приказчики,
которые служат моделью самого субдительного суперфлю для нашего
Михайловского театра. Вы подавлены, вы просто чувствуете себя в чем-то
виноватым перед этим приказчиком. Вы пришли, например, чтоб издержать
десять франков, а между тем вас встречают как лорда Девоншира. Вам тотчас
же делается отчего-то ужасно совестно, вам хочется поскорей уверить, что вы
вовсе не лорд Девоншир, а только так себе, скромный путешественник, и
вошли, чтоб купить только на десять франков. Но молодой человек самой
счастливой наружности и с неизъяснимейшим благородством в душе, при виде
которого вы готовы себя признать даже подлецом (потому что уж до такой
степени он благороден!), начинает вам развертывать товару на десятки тысяч
франков. Он в одну минуту забросал для вас весь прилавок, и как подумаешь
тут же, сколько ему, бедненькому, придется после вас опять завертывать,
ему, Грандисону, Алкивиаду, Монморанси, да еще после кого? после вас,
имевшего дерзость с вашей незавидной наружностью, с вашими пороками и
недостатками, с вашими отвратительными десятью франками прийти беспокоить
такого маркиза, - как подумаешь все это, то поневоле мигом, тут же за
прилавком, начинаешь в высочайшей степени презирать себя. Вы раскаиваетесь
и проклинаете судьбу, зачем у вас в кармане теперь только сто франков; вы
бросаете их, прося взглядом прощения. Но вам великодушно завертывают товар
на ваши мизерные сто франков, прощают вам всю тревогу, все беспокойство,
которое вы произвели в магазине, и вы спешите как-нибудь поскорее
стушеваться. Придя домой, вы ужасно удивляетесь, что хотели истратить
только десять франков, а истратили сто. Сколько раз, проходя бульвары или
Rue Vivienne, где столько громадных магазинов с галантерейностями, я мечтал
про себя: вот бы напустить сюда русских барынь и... но о том, что следует
дальше, лучше всего знают приказчики и старосты в орловских, тамбовских и
разных прочих губерниях. Русским вообще ужасно хочется показать в
магазинах, что у них необъятно много денег. Зато находится же на свете
такое бесстыдство, как например в англичанках, которые не только не
смущаются, что какой-нибудь Адонис, Вильгельм Телль забросал для них весь
прилавок товарами и переворотил весь магазин, но даже начинают - о ужас! -
торговаться из-за каких-нибудь десяти франков. Но и Вильгельм Телль не
прома