ешел в мощные и жадные в полном смысле слова объятия
Аркадия Ивановича.
- Голубчик ты мой, хочешь чайку?
- Покорно благодарю-с. Уж мы пили! Сегодня поднялись рано. Наши к
обедне ушли. Сестрица два часа меня завивала, напомадила, умыла,
панталончики мне зашила, потому что я их разодрал вчера с Сашкой на улице:
мы в снежки стали играть...
- Ну-ну-ну-ну!
- Ну, все меня наряжала к вам идти; потом напомадила, а потом
зацеловала совсем, говорит: "Сходи к Васе, поздравь да спроси, довольны ли
они, покойно ли почивали и еще... и еще что-то спросить - да! и еще,
кончено ль дело, об котором вы вчера... там как-то... да вот, у меня
записано, - сказал мальчик, читая по бумажке, которую вынул из кармана, -
да! беспокоились.
- Будет кончено! будет! так ей и скажи, что будет, непременно кончу,
честное слово!
- Да еще... ах! я и забыл; сестрица записочку и подарок прислала, а я
и забыл!..
- Боже мой!.. Ах ты, голубчик мой! где... где? вот-а?! Смотри, брат,
что мне пишет. Го-лу-бушка, миленькая! Знаешь, я вчера видел у ней бумажник
для меня; он не кончен, так вот, говорит, посылаю вам локон волос моих, а
то от вас не уйдет. Смотри, брат, смотри!
И потрясенный от восторга Вася показывал локон густейших, чернейших в
свете волос Аркадию Ивановичу; потом горячо поцеловал их и спрятал в
боковой карман, поближе к сердцу.
- Вася! Я тебе медальон закажу для этих волос! - решительно сказал
наконец Аркадий Иванович.
- А у нас жаркое телятина будет, а потом завтра мозги; маменька хочет
бисквиты готовить... а пшенной каши не будет, - сказал мальчик, подумав,
как заключить свои россказни.
- Фу, какой хорошенький мальчик! - закричал Аркадий Иванович. - Вася,
ты счастливейший смертный!
Мальчик кончил чай, получил записочку, тысячу поцелуев и вышел
счастливый и резвый по-прежнему.
- Ну, брат, - заговорил обрадованный Аркадий Иванович, - видишь, как
хорошо, видишь! Все уладилось к лучшему, не горюй, не робей! вперед!
Кончай, Вася, кончай! В два часа я домой; заеду к ним, потом к Юлиану
Мастаковичу...
- Ну, прощай, брат, прощай... Ах, кабы!.. Ну, хорошо, ступай, хорошо,
- сказал Вася, - я, брат, решительно не пойду к Юлиану Мастаковичу.
- Прощай!
- Стой, брат, стой; скажи им... ну, все, что найдешь; ее поцелуй... да
расскажи, братец, все потом расскажи...
- Ну уж, ну уж - известно, знаем что! Это счастье перевернуло тебя!
Это неожиданность; ты сам не свой со вчерашнего дня. Ты еще не отдохнул от
вчерашних своих впечатлений. Ну, конечно! оправься, голубчик Вася! Прощай,
прощай!
Наконец друзья расстались. Все утро Аркадий Иванович был рассеян и
думал только об Васе. Он знал слабый, раздражительный характер его. "Да,
это счастье перевернуло его, я не ошибся! - говорил он сам про себя. - Боже
мой! Он и на меня нагнал тоску. И из чего этот человек способен поднять
трагедию! Экая горячка какая! Ах, его нужно спасти! нужно спасти!" -
проговорил Аркадий, сам не замечая того, что в своем сердце уже возвел до
беды, по-видимому, маленькие домашние неприятности, в сущности ничтожные.
Только в одиннадцать часов попал он в швейцарскую Юлиана Мастаковича, чтоб
примкнуть свое скромное имя к длинному столбцу почтительных лиц,
расписавшихся в швейцарской на листе закапанной и кругом исчерченной
бумаги. Но каково было его удивление, когда перед ним мелькнула собственная
подпись Васи Шумкова! Это его поразило. "Что с ним делается?" - подумал он.
Аркадия Ивановича.
- Голубчик ты мой, хочешь чайку?
- Покорно благодарю-с. Уж мы пили! Сегодня поднялись рано. Наши к
обедне ушли. Сестрица два часа меня завивала, напомадила, умыла,
панталончики мне зашила, потому что я их разодрал вчера с Сашкой на улице:
мы в снежки стали играть...
- Ну-ну-ну-ну!
- Ну, все меня наряжала к вам идти; потом напомадила, а потом
зацеловала совсем, говорит: "Сходи к Васе, поздравь да спроси, довольны ли
они, покойно ли почивали и еще... и еще что-то спросить - да! и еще,
кончено ль дело, об котором вы вчера... там как-то... да вот, у меня
записано, - сказал мальчик, читая по бумажке, которую вынул из кармана, -
да! беспокоились.
- Будет кончено! будет! так ей и скажи, что будет, непременно кончу,
честное слово!
- Да еще... ах! я и забыл; сестрица записочку и подарок прислала, а я
и забыл!..
- Боже мой!.. Ах ты, голубчик мой! где... где? вот-а?! Смотри, брат,
что мне пишет. Го-лу-бушка, миленькая! Знаешь, я вчера видел у ней бумажник
для меня; он не кончен, так вот, говорит, посылаю вам локон волос моих, а
то от вас не уйдет. Смотри, брат, смотри!
И потрясенный от восторга Вася показывал локон густейших, чернейших в
свете волос Аркадию Ивановичу; потом горячо поцеловал их и спрятал в
боковой карман, поближе к сердцу.
- Вася! Я тебе медальон закажу для этих волос! - решительно сказал
наконец Аркадий Иванович.
- А у нас жаркое телятина будет, а потом завтра мозги; маменька хочет
бисквиты готовить... а пшенной каши не будет, - сказал мальчик, подумав,
как заключить свои россказни.
- Фу, какой хорошенький мальчик! - закричал Аркадий Иванович. - Вася,
ты счастливейший смертный!
Мальчик кончил чай, получил записочку, тысячу поцелуев и вышел
счастливый и резвый по-прежнему.
- Ну, брат, - заговорил обрадованный Аркадий Иванович, - видишь, как
хорошо, видишь! Все уладилось к лучшему, не горюй, не робей! вперед!
Кончай, Вася, кончай! В два часа я домой; заеду к ним, потом к Юлиану
Мастаковичу...
- Ну, прощай, брат, прощай... Ах, кабы!.. Ну, хорошо, ступай, хорошо,
- сказал Вася, - я, брат, решительно не пойду к Юлиану Мастаковичу.
- Прощай!
- Стой, брат, стой; скажи им... ну, все, что найдешь; ее поцелуй... да
расскажи, братец, все потом расскажи...
- Ну уж, ну уж - известно, знаем что! Это счастье перевернуло тебя!
Это неожиданность; ты сам не свой со вчерашнего дня. Ты еще не отдохнул от
вчерашних своих впечатлений. Ну, конечно! оправься, голубчик Вася! Прощай,
прощай!
Наконец друзья расстались. Все утро Аркадий Иванович был рассеян и
думал только об Васе. Он знал слабый, раздражительный характер его. "Да,
это счастье перевернуло его, я не ошибся! - говорил он сам про себя. - Боже
мой! Он и на меня нагнал тоску. И из чего этот человек способен поднять
трагедию! Экая горячка какая! Ах, его нужно спасти! нужно спасти!" -
проговорил Аркадий, сам не замечая того, что в своем сердце уже возвел до
беды, по-видимому, маленькие домашние неприятности, в сущности ничтожные.
Только в одиннадцать часов попал он в швейцарскую Юлиана Мастаковича, чтоб
примкнуть свое скромное имя к длинному столбцу почтительных лиц,
расписавшихся в швейцарской на листе закапанной и кругом исчерченной
бумаги. Но каково было его удивление, когда перед ним мелькнула собственная
подпись Васи Шумкова! Это его поразило. "Что с ним делается?" - подумал он.