я так не думаю и не намерен
думать, и даже напротив... Жаль только, что объясниться-то яснее мне теперь
некогда.
А кстати: уж не думаете ли вы, что я вместо Парижа в русскую
литературу пустился? Критическую статью пишу? Нет, это я только так, от
нечего делать.
По записной моей книжке приходится, что я теперь сижу в вагоне и
приготовляюсь на завтра к Эйдкунену, то есть к первому заграничному
впечатлению, и у меня подчас даже сердце вздрагивает. Как это вот я увижу
наконец Европу, я, который бесплодно мечтал о ней почти сорок лет, я,
который еще с шестнадцати лет, и пресерьезно, как Белопяткин у Некрасова,
Бежать хотел в Швейцарию, -
но не бежал, и вот теперь и я въезжаю наконец в "страну святых чудес", в
страну таких долгих томлений и ожиданий моих, таких упорных моих верований.
"Господи, да какие же мы русские? - мелькало у меня подчас в голове в эту
минуту, все в том же вагоне. - Действительно ли мы русские в самом-то деле?
Почему Европа имеет на нас, кто бы мы ни были, такое сильное, волшебное,
призывное впечатление? То есть я не про тех русских теперь говорю, которые
там остались, ну вот про тех простых русских, которым имя пятьдесят
миллионов, которых мы, сто тысяч человек, до сих пор пресерьезно за никого
считаем и над которыми глубокие сатирические журналы наши до сих пор
смеются за то, что они бород не бреют. Нет, я про нашу привилегированную и
патентованную кучку теперь говорю. Ведь все, решительно почти все, что есть
в нас развития, науки, искусства, гражданственности, человечности, все, все
ведь это оттуда, из той же страны святых чудес! Ведь вся наша жизнь по
европейским складам еще с самого первого детства сложилась. Неужели же
кто-нибудь из нас мог устоять против этого влияния, призыва, давления? Как
еще не переродились мы окончательно в европейцев? Что мы не переродились -
с этим, я думаю, все согласятся, одни с радостию, другие, разумеется, со
злобою за то, что мы не доросли до перерождения. Это уж другое дело. Я
только про факт говорю, что не переродились даже при таких неотразимых
влияниях, и не могу понять этого факта. Ведь не няньки ж и мамки наши
уберегли нас от перерождения. Ведь грустно и смешно в самом деле подумать,
что не было б Арины Родионовны, няньки Пушкина, так может быть, и не было б
у нас Пушкина. Ведь это вздор? Неужели же не вздор? А что, если и в самом
деле не вздор? Вот теперь много русских детей везут воспитываться во
Францию; ну что, если туда увезли какого-нибудь другого Пушкина и там у
него не будет ни Арины Родионовны, ни русской речи с колыбели? А уж Пушкин
ли не русский был человек! Он, барич, Пугачева угадал и в пугачевскую душу
проник, да еще тогда, когда никто ни во что не проникал. Он, аристократ,
Белкина в своей душе заключал. Он художнической силой от своей среды
отрешился и с точки народного духа ее в Онегине великим судом судил. Ведь
это пророк и провозвестник. Неужели ж и в самом деле есть какое-то
химическое соединение человеческого духа с родной землей, что оторваться от
нее ни за что нельзя, и хоть и оторвешься, так все-таки назад воротишься.
Ведь не с неба же, в самом деле, свалилось к нам славянофильство, и хоть
оно и сформировалось впоследствии в московскую затею, но ведь основание
этой затеи пошире московской формулы и, может быть, гораздо глубже залегает
в иных сердцах, чем оно кажется с первого взгляда. Да и у московских-то,
может быть, пошире их формулы залегает. Уж как трудно с первого раза даже
пе
думать, и даже напротив... Жаль только, что объясниться-то яснее мне теперь
некогда.
А кстати: уж не думаете ли вы, что я вместо Парижа в русскую
литературу пустился? Критическую статью пишу? Нет, это я только так, от
нечего делать.
По записной моей книжке приходится, что я теперь сижу в вагоне и
приготовляюсь на завтра к Эйдкунену, то есть к первому заграничному
впечатлению, и у меня подчас даже сердце вздрагивает. Как это вот я увижу
наконец Европу, я, который бесплодно мечтал о ней почти сорок лет, я,
который еще с шестнадцати лет, и пресерьезно, как Белопяткин у Некрасова,
Бежать хотел в Швейцарию, -
но не бежал, и вот теперь и я въезжаю наконец в "страну святых чудес", в
страну таких долгих томлений и ожиданий моих, таких упорных моих верований.
"Господи, да какие же мы русские? - мелькало у меня подчас в голове в эту
минуту, все в том же вагоне. - Действительно ли мы русские в самом-то деле?
Почему Европа имеет на нас, кто бы мы ни были, такое сильное, волшебное,
призывное впечатление? То есть я не про тех русских теперь говорю, которые
там остались, ну вот про тех простых русских, которым имя пятьдесят
миллионов, которых мы, сто тысяч человек, до сих пор пресерьезно за никого
считаем и над которыми глубокие сатирические журналы наши до сих пор
смеются за то, что они бород не бреют. Нет, я про нашу привилегированную и
патентованную кучку теперь говорю. Ведь все, решительно почти все, что есть
в нас развития, науки, искусства, гражданственности, человечности, все, все
ведь это оттуда, из той же страны святых чудес! Ведь вся наша жизнь по
европейским складам еще с самого первого детства сложилась. Неужели же
кто-нибудь из нас мог устоять против этого влияния, призыва, давления? Как
еще не переродились мы окончательно в европейцев? Что мы не переродились -
с этим, я думаю, все согласятся, одни с радостию, другие, разумеется, со
злобою за то, что мы не доросли до перерождения. Это уж другое дело. Я
только про факт говорю, что не переродились даже при таких неотразимых
влияниях, и не могу понять этого факта. Ведь не няньки ж и мамки наши
уберегли нас от перерождения. Ведь грустно и смешно в самом деле подумать,
что не было б Арины Родионовны, няньки Пушкина, так может быть, и не было б
у нас Пушкина. Ведь это вздор? Неужели же не вздор? А что, если и в самом
деле не вздор? Вот теперь много русских детей везут воспитываться во
Францию; ну что, если туда увезли какого-нибудь другого Пушкина и там у
него не будет ни Арины Родионовны, ни русской речи с колыбели? А уж Пушкин
ли не русский был человек! Он, барич, Пугачева угадал и в пугачевскую душу
проник, да еще тогда, когда никто ни во что не проникал. Он, аристократ,
Белкина в своей душе заключал. Он художнической силой от своей среды
отрешился и с точки народного духа ее в Онегине великим судом судил. Ведь
это пророк и провозвестник. Неужели ж и в самом деле есть какое-то
химическое соединение человеческого духа с родной землей, что оторваться от
нее ни за что нельзя, и хоть и оторвешься, так все-таки назад воротишься.
Ведь не с неба же, в самом деле, свалилось к нам славянофильство, и хоть
оно и сформировалось впоследствии в московскую затею, но ведь основание
этой затеи пошире московской формулы и, может быть, гораздо глубже залегает
в иных сердцах, чем оно кажется с первого взгляда. Да и у московских-то,
может быть, пошире их формулы залегает. Уж как трудно с первого раза даже
пе