ыло
полной формальной записи. Задумывался он еще о жене своей, покинувшей его в
самую критическую минуту его жизни, о высоком офицере, становившемся на
одно колено перед его женой. Он это уже успел заметить; думал он о семи
бесах, сидевших в жене его, по собственному свидетельству ее родителя, и о
клюке, приготовленной для изгнания их... Конечно, он чувствовал себя в
силах многое перенести, но судьба подпускала, наконец, такие сюрпризы, что
можно было, наконец, и усомниться в силах своих.
Так горевал Пселдонимов. Между тем огарок погасал. Мерцающий свет его,
падавший прямо на профиль Пселдонимова, отражал его в колоссальном виде на
стене, с вытянутой шеей, с горбатым носом и с двумя вихрами волос,
торчавшими на лбу и на затылке. Наконец, когда уже повеяло утренней
свежестью, он встал, издрогший и онемевший душевно, добрался до перины,
лежавшей между стульями, и, не поправляя ничего, не потушив огарка, даже не
подложив под голову подушки, всполз на четвереньках на постель и заснул тем
свинцовым, мертвенным сном, каким, должно быть, спят приговоренные назавтра
к торговой казни.
---------------
С другой стороны, что могло сравниться и с той мучительной ночью,
которую провел Иван Ильич Пралинский на брачном ложе несчастного
Пселдонимова! Некоторое время головная боль, рвота и прочие неприятнейшие
припадки не оставляли его ни на минуту. Это были адские муки. Сознание,
хотя и едва мелькавшее в его голове, озаряло такие бездны ужаса, такие
мрачные и отвратительные картины, что лучше, если бы он и не приходил в
сознание. Впрочем все еще мешалось в его голове. Он узнавал, например, мать
Пселдонимова - слышал ее незлобивые увещания вроде: "Потерпи, мой голубчик,
потерпи, батюшка, стерпится - слюбится", узнавал и не мог, однако, дать
себе никакого логического отчета в ее присутствии подле себя.
Отвратительные привидения представлялись ему: чаще всех представлялся ему
Семен Иваныч, но, вглядываясь пристальнее, он замечал, что это вовсе не
Семен Иваныч, а нос Пселдонимова. Мелькали перед ним и вольный художник, и
офицер, и старуха с подвязанной щекой. Более всего занимало его золотое
кольцо, висевшее над его головою, в которое продеты были занавески. Он
различал его ясно при свете тусклого огарка, освещавшего комнату, и все
добивался мысленно: к чему служит это кольцо, зачем оно здесь, что
означает? Он несколько раз спрашивал об этом старуху, но говорил, очевидно,
не то, что хотел выговорить, да и та, видимо, его не понимала, как он ни
добивался объяснить. Наконец, уже под утро, припадки прекратились, и он
заснул, заснул крепко, без снов. Он проспал около часу, и когда проснулся,
то был уже почти в полном сознании, чувствуя нестерпимую головную боль, а
во рту, на языке, обратившемся в какой-то кусок сукна, сквернейший вкус. Он
привстал на кровати, огляделся и задумался. Бледный свет начинавшегося дня,
пробравшись сквозь сквозь щели ставен узкою полоскою, дрожал на стене. Было
около семи часов утра. Но когда Иван Ильич вдруг сообразил и припомнил все,
что с ним случилось с вечера; когда припомнил все приключения за ужином,
свой манкированный подвиг, свою речь за столом; когда представилось ему
разом, с ужасающей ясностью все, что может теперь из этого выйти, все, что
скажут, теперь про него и подумают; когда он огляделся и увидал, наконец,
до какого грустного и безобразного состояния довел он мирное брачное ложе
своего подчиненного, - о, тогда такой смертел
полной формальной записи. Задумывался он еще о жене своей, покинувшей его в
самую критическую минуту его жизни, о высоком офицере, становившемся на
одно колено перед его женой. Он это уже успел заметить; думал он о семи
бесах, сидевших в жене его, по собственному свидетельству ее родителя, и о
клюке, приготовленной для изгнания их... Конечно, он чувствовал себя в
силах многое перенести, но судьба подпускала, наконец, такие сюрпризы, что
можно было, наконец, и усомниться в силах своих.
Так горевал Пселдонимов. Между тем огарок погасал. Мерцающий свет его,
падавший прямо на профиль Пселдонимова, отражал его в колоссальном виде на
стене, с вытянутой шеей, с горбатым носом и с двумя вихрами волос,
торчавшими на лбу и на затылке. Наконец, когда уже повеяло утренней
свежестью, он встал, издрогший и онемевший душевно, добрался до перины,
лежавшей между стульями, и, не поправляя ничего, не потушив огарка, даже не
подложив под голову подушки, всполз на четвереньках на постель и заснул тем
свинцовым, мертвенным сном, каким, должно быть, спят приговоренные назавтра
к торговой казни.
---------------
С другой стороны, что могло сравниться и с той мучительной ночью,
которую провел Иван Ильич Пралинский на брачном ложе несчастного
Пселдонимова! Некоторое время головная боль, рвота и прочие неприятнейшие
припадки не оставляли его ни на минуту. Это были адские муки. Сознание,
хотя и едва мелькавшее в его голове, озаряло такие бездны ужаса, такие
мрачные и отвратительные картины, что лучше, если бы он и не приходил в
сознание. Впрочем все еще мешалось в его голове. Он узнавал, например, мать
Пселдонимова - слышал ее незлобивые увещания вроде: "Потерпи, мой голубчик,
потерпи, батюшка, стерпится - слюбится", узнавал и не мог, однако, дать
себе никакого логического отчета в ее присутствии подле себя.
Отвратительные привидения представлялись ему: чаще всех представлялся ему
Семен Иваныч, но, вглядываясь пристальнее, он замечал, что это вовсе не
Семен Иваныч, а нос Пселдонимова. Мелькали перед ним и вольный художник, и
офицер, и старуха с подвязанной щекой. Более всего занимало его золотое
кольцо, висевшее над его головою, в которое продеты были занавески. Он
различал его ясно при свете тусклого огарка, освещавшего комнату, и все
добивался мысленно: к чему служит это кольцо, зачем оно здесь, что
означает? Он несколько раз спрашивал об этом старуху, но говорил, очевидно,
не то, что хотел выговорить, да и та, видимо, его не понимала, как он ни
добивался объяснить. Наконец, уже под утро, припадки прекратились, и он
заснул, заснул крепко, без снов. Он проспал около часу, и когда проснулся,
то был уже почти в полном сознании, чувствуя нестерпимую головную боль, а
во рту, на языке, обратившемся в какой-то кусок сукна, сквернейший вкус. Он
привстал на кровати, огляделся и задумался. Бледный свет начинавшегося дня,
пробравшись сквозь сквозь щели ставен узкою полоскою, дрожал на стене. Было
около семи часов утра. Но когда Иван Ильич вдруг сообразил и припомнил все,
что с ним случилось с вечера; когда припомнил все приключения за ужином,
свой манкированный подвиг, свою речь за столом; когда представилось ему
разом, с ужасающей ясностью все, что может теперь из этого выйти, все, что
скажут, теперь про него и подумают; когда он огляделся и увидал, наконец,
до какого грустного и безобразного состояния довел он мирное брачное ложе
своего подчиненного, - о, тогда такой смертел