и пролил из кружки на грудь. Затем наступило
беспамятство.
III
Он, однако ж, не то чтоб уж был совсем в беспамятстве во все время
болезни: это было лихорадочное состояние, с бредом и полусознанием. Многое
он потом припомнил. То казалось ему, что около него собирается много народу
и хотят его взять и куда-то вынести, очень об нем спорят и ссорятся. То
вдруг он один в комнате, все ушли и боятся его, и только изредка чуть-чуть
отворяют дверь посмотреть на него, грозят ему, сговариваются об чем-то
промеж себя, смеются и дразнят его. Настасью он часто помнил подле себя;
различал и еще одного человека, очень будто бы ему знакомого, но кого
именно - никак не мог догадаться и тосковал об этом, даже и плакал. Иной
раз казалось ему, что он уже с месяц лежит; в другой раз - что все тот же
день идет. Но об том, - об том он совершенно забыл; зато ежеминутно помнил,
что об чем-то забыл, чего нельзя забывать, - терзался, мучился, припоминая,
стонал, впадал в бешенство или в ужасный, невыносимый страх. Тогда он
порывался с места, хотел бежать, но всегда кто-нибудь его останавливал
силой, и он опять впадал в бессилие и беспамятство. Наконец, он совсем
пришел в себя.
Произошло это утром, в десять часов. В этот час утра, в ясные дни,
солнце всегда длинною полосой проходило по его правой стене и освещало угол
подле двери. У постели его стояла Настасья и еще один человек, очень
любопытно его разглядывавший и совершенно ему незнакомый. Это был молодой
парень в кафтане, с бородкой, и с виду походил на артельщика. Из
полуотворенной двери выглядывала хозяйка. Раскольников приподнялся.
- Это кто, Настасья? - спросил он, указывая на парня.
- Ишь ведь, очнулся! - сказала она
- Очнулись, - отозвался артельщик. Догадавшись, что он очнулся,
хозяйка, подглядывавшая из дверей, тотчас же притворила их и спряталась.
Она и всегда была застенчива и с тягостию переносила разговоры и
объяснения; ей было лет сорок, и она была толста и жирна, черноброва и
черноглаза, добра от толстоты и лености; и собою даже очень смазлива.
Стыдлива же сверх необходимости.
- Вы... кто? - продолжал он допрашивать, обращаясь к самому
артельщику. Но в эту минуту опять отворилась дверь настежь, и, немного
наклонившись, потому что был высок, вошел Разумихин.
- Экая морская каюта, - закричал он, входя, - всегда лбом стукаюсь;
тоже ведь квартирой называется! А ты, брат, очнулся? Сейчас от Пашеньки
слышал.
- Сейчас очнулся, - сказала Настасья.
- Сейчас очнулись, - поддакнул опять артельщик с улыбочкой.
- А вы кто сами-то изволите быть-с? - спросил, вдруг обращаясь к нему,
Разумихин. - Я вот, изволите видеть, Вразумихин; не Разумихин, как меня всё
величают, а Вразумихин, студент, дворянский сын, а он мой приятель. Ну-с, а
вы кто таковы?
- А я в нашей конторе артельщиком, от купца Шелопаева-с, и сюда по
делу-с.
- Извольте садиться на этот стул, - сам Разумихин сел на другой, с
другой стороны столика. - Это ты, брат, хорошо сделал, что очнулся, -
продолжал он, обращаясь к Раскольникову. - Четвертый день едва ешь и пьешь.
Право, чаю с ложечки давали. Я к тебе два раза приводил Зосимова. Помнишь
Зосимова? Осмотрел тебя внимательно и сразу сказал, что все пустяки, - в
голову, что ли, как-то ударило. Нервный вздор какой-то, паек был дурной,
говорит, пива и хрену мало отпускали, оттого и болезнь, но что ничего,
пройдет и перемелется. Мо
беспамятство.
III
Он, однако ж, не то чтоб уж был совсем в беспамятстве во все время
болезни: это было лихорадочное состояние, с бредом и полусознанием. Многое
он потом припомнил. То казалось ему, что около него собирается много народу
и хотят его взять и куда-то вынести, очень об нем спорят и ссорятся. То
вдруг он один в комнате, все ушли и боятся его, и только изредка чуть-чуть
отворяют дверь посмотреть на него, грозят ему, сговариваются об чем-то
промеж себя, смеются и дразнят его. Настасью он часто помнил подле себя;
различал и еще одного человека, очень будто бы ему знакомого, но кого
именно - никак не мог догадаться и тосковал об этом, даже и плакал. Иной
раз казалось ему, что он уже с месяц лежит; в другой раз - что все тот же
день идет. Но об том, - об том он совершенно забыл; зато ежеминутно помнил,
что об чем-то забыл, чего нельзя забывать, - терзался, мучился, припоминая,
стонал, впадал в бешенство или в ужасный, невыносимый страх. Тогда он
порывался с места, хотел бежать, но всегда кто-нибудь его останавливал
силой, и он опять впадал в бессилие и беспамятство. Наконец, он совсем
пришел в себя.
Произошло это утром, в десять часов. В этот час утра, в ясные дни,
солнце всегда длинною полосой проходило по его правой стене и освещало угол
подле двери. У постели его стояла Настасья и еще один человек, очень
любопытно его разглядывавший и совершенно ему незнакомый. Это был молодой
парень в кафтане, с бородкой, и с виду походил на артельщика. Из
полуотворенной двери выглядывала хозяйка. Раскольников приподнялся.
- Это кто, Настасья? - спросил он, указывая на парня.
- Ишь ведь, очнулся! - сказала она
- Очнулись, - отозвался артельщик. Догадавшись, что он очнулся,
хозяйка, подглядывавшая из дверей, тотчас же притворила их и спряталась.
Она и всегда была застенчива и с тягостию переносила разговоры и
объяснения; ей было лет сорок, и она была толста и жирна, черноброва и
черноглаза, добра от толстоты и лености; и собою даже очень смазлива.
Стыдлива же сверх необходимости.
- Вы... кто? - продолжал он допрашивать, обращаясь к самому
артельщику. Но в эту минуту опять отворилась дверь настежь, и, немного
наклонившись, потому что был высок, вошел Разумихин.
- Экая морская каюта, - закричал он, входя, - всегда лбом стукаюсь;
тоже ведь квартирой называется! А ты, брат, очнулся? Сейчас от Пашеньки
слышал.
- Сейчас очнулся, - сказала Настасья.
- Сейчас очнулись, - поддакнул опять артельщик с улыбочкой.
- А вы кто сами-то изволите быть-с? - спросил, вдруг обращаясь к нему,
Разумихин. - Я вот, изволите видеть, Вразумихин; не Разумихин, как меня всё
величают, а Вразумихин, студент, дворянский сын, а он мой приятель. Ну-с, а
вы кто таковы?
- А я в нашей конторе артельщиком, от купца Шелопаева-с, и сюда по
делу-с.
- Извольте садиться на этот стул, - сам Разумихин сел на другой, с
другой стороны столика. - Это ты, брат, хорошо сделал, что очнулся, -
продолжал он, обращаясь к Раскольникову. - Четвертый день едва ешь и пьешь.
Право, чаю с ложечки давали. Я к тебе два раза приводил Зосимова. Помнишь
Зосимова? Осмотрел тебя внимательно и сразу сказал, что все пустяки, - в
голову, что ли, как-то ударило. Нервный вздор какой-то, паек был дурной,
говорит, пива и хрену мало отпускали, оттого и болезнь, но что ничего,
пройдет и перемелется. Мо