еньги же все назначались в один монастырь в
Н-й губернии, на вечный помин души. Была же Лизавета мещанка, а не
чиновница, девица, и собой ужасно нескладная, росту замечательно высокого,
с длинными, как будто вывернутыми ножищами, всегда в стоптанных козловых
башмаках, и держала себя чистоплотно. Главное же, чему удивлялся и смеялся
студент, было то, что Лизавета поминутно была беременна...
- Да ведь ты говоришь, она урод? - заметил офицер.
- Да, смуглая такая, точно солдат переряженный, но знаешь, совсем не
урод. У нее такое доброе лицо и глаза. Очень даже. Доказательство - многим
нравится. Тихая такая, кроткая, безответная, согласная, на все согласная. А
улыбка у ней даже очень хороша.
- Да ведь она и тебе нравится? - засмеялся офицер.
- Из странности. Нет, вот что я тебе скажу. Я бы эту проклятую старуху
убил и ограбил, и уверяю тебя, что без всякого зазору совести, - с жаром
прибавил студент.
Офицер опять захохотал, а Раскольников вздрогнул. Как это было
странно!
- Позволь я тебе серьезный вопрос задать хочу, - загорячился студент.
- Я сейчас, конечно, пошутил, но смотри: с одной стороны, глупая,
бессмысленная, ничтожная, злая, больная старушонка, никому не нужная и,
напротив, всем вредная, которая сама не знает, для чего живет, и которая
завтра же сама собой умрет. Понимаешь? Понимаешь?
- Ну, понимаю, - отвечал офицер, внимательно уставясь в горячившегося
товарища.
- Слушай дальше. С другой стороны, молодые, свежие силы, пропадающие
даром без поддержки, и это тысячами, и это всюду! Сто, тысячу добрых дел и
начинаний, которые можно устроить и поправить на старухины деньги,
обреченные в монастырь! Сотни, тысячи, может быть, существований,
направленных на дорогу; десятки семейств, спасенных от нищеты, от
разложения, от гибели, от разврата, от венерических больниц, - и все это на
ее деньги. Убей ее и возьми ее деньги, с тем чтобы с их помощию посвятить
потом себя на служение всему человечеству и общему делу: как ты думаешь, не
загладится ли одно, крошечное преступленьице тысячами добрых дел? За одну
жизнь - тысячи жизней, спасенных от гниения и разложения. Одна смерть и сто
жизней взамен - да ведь тут арифметика! Да и что значит на общих весах
жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушонки? Не более как жизнь вши,
таракана, да и того не стоит, потому что старушонка вредна. Она чужую жизнь
заедает: она намедни Лизавете палец со зла укусила; чуть-чуть не отрезали!
- Конечно, она недостойна жить, - заметил офицер, - но ведь тут
природа.
- Эх, брат, да ведь природу поправляют и направляют, а без этого
пришлось бы потонуть в предрассудках. Без этого ни одного бы великого
человека не было. Говорят: "долг, совесть", - я ничего не хочу говорить
против долга и совести, - но ведь как мы их понимаем? Стой, я тебе еще
задам один вопрос. Слушай!
- Нет, ты стой; я тебе задам вопрос. Слушай!
- Ну!
- Вот ты теперь говоришь и ораторствуешь, а скажи ты мне: убьешь ты
сам старуху или нет?
- Разумеется, нет! Я для справедливости... Не во мне тут и дело...
- А по - моему, коль ты сам не решаешься, так нет тут никакой и
справедливости! Пойдем еще партию!
Раскольников был в чрезвычайном волнении. Конечно, все это были самые
обыкновенные и самые частые, не раз уже слышанные им, в других только
формах и на другие темы, молодые разговоры и мысли. Но почему именно теперь
пришлось ему выслушать имен
Н-й губернии, на вечный помин души. Была же Лизавета мещанка, а не
чиновница, девица, и собой ужасно нескладная, росту замечательно высокого,
с длинными, как будто вывернутыми ножищами, всегда в стоптанных козловых
башмаках, и держала себя чистоплотно. Главное же, чему удивлялся и смеялся
студент, было то, что Лизавета поминутно была беременна...
- Да ведь ты говоришь, она урод? - заметил офицер.
- Да, смуглая такая, точно солдат переряженный, но знаешь, совсем не
урод. У нее такое доброе лицо и глаза. Очень даже. Доказательство - многим
нравится. Тихая такая, кроткая, безответная, согласная, на все согласная. А
улыбка у ней даже очень хороша.
- Да ведь она и тебе нравится? - засмеялся офицер.
- Из странности. Нет, вот что я тебе скажу. Я бы эту проклятую старуху
убил и ограбил, и уверяю тебя, что без всякого зазору совести, - с жаром
прибавил студент.
Офицер опять захохотал, а Раскольников вздрогнул. Как это было
странно!
- Позволь я тебе серьезный вопрос задать хочу, - загорячился студент.
- Я сейчас, конечно, пошутил, но смотри: с одной стороны, глупая,
бессмысленная, ничтожная, злая, больная старушонка, никому не нужная и,
напротив, всем вредная, которая сама не знает, для чего живет, и которая
завтра же сама собой умрет. Понимаешь? Понимаешь?
- Ну, понимаю, - отвечал офицер, внимательно уставясь в горячившегося
товарища.
- Слушай дальше. С другой стороны, молодые, свежие силы, пропадающие
даром без поддержки, и это тысячами, и это всюду! Сто, тысячу добрых дел и
начинаний, которые можно устроить и поправить на старухины деньги,
обреченные в монастырь! Сотни, тысячи, может быть, существований,
направленных на дорогу; десятки семейств, спасенных от нищеты, от
разложения, от гибели, от разврата, от венерических больниц, - и все это на
ее деньги. Убей ее и возьми ее деньги, с тем чтобы с их помощию посвятить
потом себя на служение всему человечеству и общему делу: как ты думаешь, не
загладится ли одно, крошечное преступленьице тысячами добрых дел? За одну
жизнь - тысячи жизней, спасенных от гниения и разложения. Одна смерть и сто
жизней взамен - да ведь тут арифметика! Да и что значит на общих весах
жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушонки? Не более как жизнь вши,
таракана, да и того не стоит, потому что старушонка вредна. Она чужую жизнь
заедает: она намедни Лизавете палец со зла укусила; чуть-чуть не отрезали!
- Конечно, она недостойна жить, - заметил офицер, - но ведь тут
природа.
- Эх, брат, да ведь природу поправляют и направляют, а без этого
пришлось бы потонуть в предрассудках. Без этого ни одного бы великого
человека не было. Говорят: "долг, совесть", - я ничего не хочу говорить
против долга и совести, - но ведь как мы их понимаем? Стой, я тебе еще
задам один вопрос. Слушай!
- Нет, ты стой; я тебе задам вопрос. Слушай!
- Ну!
- Вот ты теперь говоришь и ораторствуешь, а скажи ты мне: убьешь ты
сам старуху или нет?
- Разумеется, нет! Я для справедливости... Не во мне тут и дело...
- А по - моему, коль ты сам не решаешься, так нет тут никакой и
справедливости! Пойдем еще партию!
Раскольников был в чрезвычайном волнении. Конечно, все это были самые
обыкновенные и самые частые, не раз уже слышанные им, в других только
формах и на другие темы, молодые разговоры и мысли. Но почему именно теперь
пришлось ему выслушать имен