кие дети, как ты и Дунечка. Если возможно, то поселюсь подле вас обоих,
потому что, Родя, самое-то приятное я приберегла к концу письма: узнай же,
милый друг мой, что, может быть, очень скоро мы сойдемся все вместе опять и
обнимемся все трое после почти трехлетней разлуки! Уже наверно решено, что
я и Дуня выезжаем в Петербург, когда именно, не знаю, но, во всяком случае,
очень, очень скоро, даже, может быть, через неделю. Все зависит от
распоряжений Петра Петровича, который, как только осмотрится в Петербурге,
тотчас же и даст нам знать. Ему хочется, по некоторым расчетам, как можно
поспешить церемонией брака и даже, если возможно будет, сыграть свадьбу в
теперешний же мясоед, а если не удастся, по краткости срока, то тотчас же
после госпожинок. О, с каким счастьем прижму я тебя к моему сердцу! Дуня
вся в волнении от радости свидания с тобой, и сказала раз, в шутку, что уже
из этого одного пошла бы за Петра Петровича. Ангел она! Она теперь ничего
тебе не приписывает, а велела только мне написать, что ей так много надо
говорить с тобой, так много, что теперь у ней и рука не поднимается взяться
за перо, потому что в нескольких строках ничего не напишешь, а только себя
расстроишь; велела же тебя обнять крепче и переслать тебе бессчетно
поцелуев. Но, несмотря на то, что мы, может быть, очень скоро сами сойдемся
лично, я все-таки тебе на днях вышлю денег, сколько могу больше. Теперь,
как узнали все, что Дунечка выходит за Петра Петровича, и мой кредит вдруг
увеличился, и я наверно знаю, что Афанасий Иванович поверит мне теперь, в
счет пенсиона, даже до семидесяти пяти рублей, так что я тебе, может быть,
рублей двадцать пять или даже тридцать пришлю. Прислала бы и больше, но
боюсь за наши расходы дорожные; и хотя Петр Петрович был так добр, что взял
на себя часть издержек по нашему проезду в столицу, а именно, сам вызвался,
на свой счет, доставить нашу поклажу и большой сундук (как-то у него там
через знакомых), но все-таки нам надо рассчитывать и на приезд в Петербург,
в который нельзя показаться без гроша, хоть на первые дни. Мы, впрочем, уже
все рассчитали с Дунечкой до точности, и вышло, что дорога возьмет немного.
До железной дороги от нас всего девяносто верст, и мы уже, на всякий
случай, сговорились с одним знакомым нам мужичком-извозчиком; а там мы с
Дунечкой преблагополучно прокатимся в третьем классе. Так что, может быть,
я тебе не двадцать пять, а, наверно, тридцать рублей изловчусь выслать. Но
довольно; два листа кругом уписала, и места уж больше не остается; целая
наша история; ну да и происшествий-то сколько накопилось! А теперь,
бесценный мой Родя, обнимаю тебя до близкого свидания нашего и благословляю
тебя материнским благословением моим. Люби Дуню, свою сестру, Родя; люби
так, как она тебя любит, и знай, что она тебя беспредельно, больше себя
самой любит. Она ангел, а ты, Родя, ты у нас все - вся надежда наша и все
упование. Был бы только ты счастлив, и мы будем счастливы. Молишься ли ты
богу, Родя, по-прежнему и веришь ли в благость творца и искупителя нашего?
Боюсь я, в сердце своем, не посетило ли тебя новейшее модное безверие? Если
так, то я за тебя молюсь. Вспомни, милый, как еще в детстве своем, при
жизни твоего отца, ты лепетал молитвы свои у меня на коленях и как мы все
тогда были счастливы! Прощай, или, лучше, до свидания! Обнимаю тебя
крепко-крепко и целую бессчетно.
Твоя до гроба
Пу
потому что, Родя, самое-то приятное я приберегла к концу письма: узнай же,
милый друг мой, что, может быть, очень скоро мы сойдемся все вместе опять и
обнимемся все трое после почти трехлетней разлуки! Уже наверно решено, что
я и Дуня выезжаем в Петербург, когда именно, не знаю, но, во всяком случае,
очень, очень скоро, даже, может быть, через неделю. Все зависит от
распоряжений Петра Петровича, который, как только осмотрится в Петербурге,
тотчас же и даст нам знать. Ему хочется, по некоторым расчетам, как можно
поспешить церемонией брака и даже, если возможно будет, сыграть свадьбу в
теперешний же мясоед, а если не удастся, по краткости срока, то тотчас же
после госпожинок. О, с каким счастьем прижму я тебя к моему сердцу! Дуня
вся в волнении от радости свидания с тобой, и сказала раз, в шутку, что уже
из этого одного пошла бы за Петра Петровича. Ангел она! Она теперь ничего
тебе не приписывает, а велела только мне написать, что ей так много надо
говорить с тобой, так много, что теперь у ней и рука не поднимается взяться
за перо, потому что в нескольких строках ничего не напишешь, а только себя
расстроишь; велела же тебя обнять крепче и переслать тебе бессчетно
поцелуев. Но, несмотря на то, что мы, может быть, очень скоро сами сойдемся
лично, я все-таки тебе на днях вышлю денег, сколько могу больше. Теперь,
как узнали все, что Дунечка выходит за Петра Петровича, и мой кредит вдруг
увеличился, и я наверно знаю, что Афанасий Иванович поверит мне теперь, в
счет пенсиона, даже до семидесяти пяти рублей, так что я тебе, может быть,
рублей двадцать пять или даже тридцать пришлю. Прислала бы и больше, но
боюсь за наши расходы дорожные; и хотя Петр Петрович был так добр, что взял
на себя часть издержек по нашему проезду в столицу, а именно, сам вызвался,
на свой счет, доставить нашу поклажу и большой сундук (как-то у него там
через знакомых), но все-таки нам надо рассчитывать и на приезд в Петербург,
в который нельзя показаться без гроша, хоть на первые дни. Мы, впрочем, уже
все рассчитали с Дунечкой до точности, и вышло, что дорога возьмет немного.
До железной дороги от нас всего девяносто верст, и мы уже, на всякий
случай, сговорились с одним знакомым нам мужичком-извозчиком; а там мы с
Дунечкой преблагополучно прокатимся в третьем классе. Так что, может быть,
я тебе не двадцать пять, а, наверно, тридцать рублей изловчусь выслать. Но
довольно; два листа кругом уписала, и места уж больше не остается; целая
наша история; ну да и происшествий-то сколько накопилось! А теперь,
бесценный мой Родя, обнимаю тебя до близкого свидания нашего и благословляю
тебя материнским благословением моим. Люби Дуню, свою сестру, Родя; люби
так, как она тебя любит, и знай, что она тебя беспредельно, больше себя
самой любит. Она ангел, а ты, Родя, ты у нас все - вся надежда наша и все
упование. Был бы только ты счастлив, и мы будем счастливы. Молишься ли ты
богу, Родя, по-прежнему и веришь ли в благость творца и искупителя нашего?
Боюсь я, в сердце своем, не посетило ли тебя новейшее модное безверие? Если
так, то я за тебя молюсь. Вспомни, милый, как еще в детстве своем, при
жизни твоего отца, ты лепетал молитвы свои у меня на коленях и как мы все
тогда были счастливы! Прощай, или, лучше, до свидания! Обнимаю тебя
крепко-крепко и целую бессчетно.
Твоя до гроба
Пу