Петровичу и вообще все еще наблюдал перед ним какую-то привычную, с прежних
лет, почтительность.
- А вы лучше вот что скажите-ка, - высокомерно и с досадой прервал
Петр Петрович, - вы можете ли-с... или лучше сказать: действительно ли и на
столько ли вы коротки с вышеупомянутою молодою особой, чтобы попросить ее
теперь же, на минуту, сюда, в эту комнату? Кажется, они все уж там
воротились, с кладбища-то... Я слышу, поднялась ходьба... Мне бы надо ее
повидать-с, особу-то-с.
- Да вам зачем? - с удивлением спросил Лебезятников.
- А так-с, надо-с. Сегодня-завтра я отсюда съеду, а потому желал бы ей
сообщить... Впрочем, будьте, пожалуй, и здесь, во время объяснения. Тем
даже лучше. А то вы, пожалуй, и бог знает что подумаете.
- Я ровно ничего не подумаю... Я только так спросил, и если у вас есть
дело, то нет ничего легче, как ее вызвать. Сейчас схожу. А сам, будьте
уверены, вам мешать не стану.
Действительно, минут через пять Лебезятников возвратился с Сонечкой.
Та вошла в чрезвычайном удивлении и, по обыкновению своему, робея. Она
всегда робела в подобных случаях и очень боялась новых лиц и новых
знакомств, боялась и прежде, еще с детства, а теперь тем более... Петр
Петрович встретил ее "ласково и вежливо", впрочем, с некоторым оттенком
какой-то веселой фамильярности, приличной, впрочем, по мнению Петра
Петровича, такому почтенному и солидному человеку, как он, в отношении
такого юного и в некотором смысле интересного существа. Он поспешил ее
"ободрить" и посадил за стол напротив себя. Соня села, посмотрела кругом -
на Лебезятникова, на деньги, лежавшие на столе, и потом вдруг опять на
Петра Петровича, и уже не отрывала более от него глаз, точно приковалась к
нему. Лебезятников направился было к двери. Петр Петрович встал, знаком
пригласил Соню сидеть и остановил Лебезятникова в дверях.
- Этот Раскольников там? Пришел он? - спросил он его шепотом.
- Раскольников? Там. А что? Да, там... Сейчас только вошел, я видел...
А что?
- Ну, так я вас особенно попрошу остаться здесь, с нами, и не
оставлять меня наедине с этой... девицей. Дело пустяшное, а выведут бог
знает что. Я не хочу, чтобы Раскольников там передал... Понимаете, про что
я говорю?
- А, понимаю, понимаю! - вдруг догадался Лебезятников. - Да, вы имеете
право... Оно, конечно, по моему личному убеждению, вы далеко хватаете в
ваших опасениях, но... вы все-таки имеете право. Извольте, я остаюсь. Я
стану здесь у окна и не буду вам мешать... По-моему, вы имеете право...
Петр Петрович воротился на диван, уселся напротив Сони, внимательно
посмотрел на нее и вдруг принял чрезвычайно солидный, даже несколько
строгий вид: "Дескать, ты-то сама чего не подумай, сударыня". Соня
смутилась окончательно.
- Во-первых, вы, пожалуйста, извините меня, Софья Семеновна, перед
многоуважаемой вашей мамашей... Так ведь, кажется? Заместо матери
приходится вам Катерина-то Ивановна? - начал Петр Петрович весьма солидно,
но, впрочем, довольно ласково. Видно было, что он имеет самые дружественные
намерения.
- Так точно-с, так-с; заместо матери-с, - торопливо и пугливо ответила
Соня.
- Ну-с, так вот и извините меня перед нею, что я, по обстоятельствам
независящим, принужден манкировать и не буду у вас на блинах... то есть на
поминках, несмотря на милый зов вашей мамаши.
- Так-с; скажу-с; сейчас-с - и Сонечка торопливо вскочила со стула.
- Еще не всё-с, - ост