ить уме это. Все они ехали на
разбой, подстеречь на дороге богатого армянского купца и ограбить его. Так
и случилось: они перерезали конвой, зарезали армянина и разграбили его
товар. Но дело открылось: их взяли всех шестерых, судили, уличили, наказали
и сослали в Сибирь, в каторжные работы. Всю милость, которую сделал суд для
Алея, был уменьшенный срок наказания: он сослан был на четыре года. Братья
очень любили его, и скорее какою-то отеческою, чем братскою любовью. Он был
им утешением в их ссылке, и они, обыкновенно мрачные и угрюмые, всегда
улыбались, на него глядя, и когда заговаривали с ним (а говорили они с ним
очень мало, как будто все еще считая его за мальчика, с которым нечего
говорить о серьезном), то суровые лица их разглаживались, и я угадывал, что
они с ним говорят о чем-нибудь шутливом, почти детском, по крайней мере они
всегда переглядывались и добродушно усмехались, когда, бывало, выслушают
его ответ. Сам же он почти не смел с ними заговаривать: до того заходила
его почтительность. Трудно представить себе, как этот мальчик во все время
своей каторги мог сохранить в себе такую мягкость сердца, образовать в себе
такую строгую честность, такую задушевность, симпатичность, не загрубеть,
не развратиться. Это, впрочем, была сильная и стойкая натура, несмотря на
всю видимую свою мягкость. Я хорошо узнал его впоследствии. Он был
целомудрен, как чистая девочка, и чей-нибудь скверный, цинический, грязный
или несправедливый, насильный поступок в остроге зажигал огонь негодования
в его прекрасных глазах, которые делались оттого еще прекраснее. Но он
избегал ссор и брани, хотя был вообще не из таких, которые бы дали себя
обидеть безнаказанно, и умел за себя постоять. Но ссор он ни с кем не имел:
его все любили и все ласкали. Сначала со мной он был только вежлив.
Мало-помалу я начал с ним разговаривать; в несколько месяцев он выучился
прекрасно говорить по-русски, чего братья его не добились во все время
своей каторги. Он мне показался чрезвычайно умным мальчиком, чрезвычайно
скромным и деликатным и даже много уже рассуждавшим. Вообще скажу заранее:
я считаю Алея далеко не обыкновенным существом и вспоминаю о встрече с ним
как об одной из лучших встреч в моей жизни. Есть натуры до того прекрасные
от природы, до того награжденные богом, что даже одна мысль о том, что они
могут когда-нибудь измениться к худшему, вам кажется невозможною. За них вы
всегда спокойны. Я и теперь спокоен за Алея. Где-то он теперь?..
Раз, уже довольно долго после моего прибытия в острог, я лежал на
нарах и думал о чем-то очень тяжелом. Алей, всегда работящий и
трудолюбивый, в этот раз ничем не был занят, хотя еще было рано спать. Но у
них в это время был свой мусульманский праздник, и они не работали. Он
лежал, заложив руки за голову, и тоже о чем-то думал. Вдруг он спросил
меня:
- Что, тебе очень теперь тяжело?
Я оглядел его с любопытством, и мне показался странным этот быстрый
прямой вопрос Алея, всегда деликатного, всегда разборчивого, всегда умного
сердцем: но, взглянув внимательнее, я увидел в его лице столько тоски,
столько муки от воспоминаний, что тотчас же нашел, что ему самому было
очень тяжело и именно в эту самую минуту. Я высказал ему мою догадку. Он
вздохнул и грустно улыбнулся. Я любил его улыбку, всегда нежную и
сердечную. Кроме того, улыбаясь, он выставлял два ряда жемчужных зубов,
красоте которых могла бы позавидовать первая красавица в мире.
- Что, Алей, ты, верно,
разбой, подстеречь на дороге богатого армянского купца и ограбить его. Так
и случилось: они перерезали конвой, зарезали армянина и разграбили его
товар. Но дело открылось: их взяли всех шестерых, судили, уличили, наказали
и сослали в Сибирь, в каторжные работы. Всю милость, которую сделал суд для
Алея, был уменьшенный срок наказания: он сослан был на четыре года. Братья
очень любили его, и скорее какою-то отеческою, чем братскою любовью. Он был
им утешением в их ссылке, и они, обыкновенно мрачные и угрюмые, всегда
улыбались, на него глядя, и когда заговаривали с ним (а говорили они с ним
очень мало, как будто все еще считая его за мальчика, с которым нечего
говорить о серьезном), то суровые лица их разглаживались, и я угадывал, что
они с ним говорят о чем-нибудь шутливом, почти детском, по крайней мере они
всегда переглядывались и добродушно усмехались, когда, бывало, выслушают
его ответ. Сам же он почти не смел с ними заговаривать: до того заходила
его почтительность. Трудно представить себе, как этот мальчик во все время
своей каторги мог сохранить в себе такую мягкость сердца, образовать в себе
такую строгую честность, такую задушевность, симпатичность, не загрубеть,
не развратиться. Это, впрочем, была сильная и стойкая натура, несмотря на
всю видимую свою мягкость. Я хорошо узнал его впоследствии. Он был
целомудрен, как чистая девочка, и чей-нибудь скверный, цинический, грязный
или несправедливый, насильный поступок в остроге зажигал огонь негодования
в его прекрасных глазах, которые делались оттого еще прекраснее. Но он
избегал ссор и брани, хотя был вообще не из таких, которые бы дали себя
обидеть безнаказанно, и умел за себя постоять. Но ссор он ни с кем не имел:
его все любили и все ласкали. Сначала со мной он был только вежлив.
Мало-помалу я начал с ним разговаривать; в несколько месяцев он выучился
прекрасно говорить по-русски, чего братья его не добились во все время
своей каторги. Он мне показался чрезвычайно умным мальчиком, чрезвычайно
скромным и деликатным и даже много уже рассуждавшим. Вообще скажу заранее:
я считаю Алея далеко не обыкновенным существом и вспоминаю о встрече с ним
как об одной из лучших встреч в моей жизни. Есть натуры до того прекрасные
от природы, до того награжденные богом, что даже одна мысль о том, что они
могут когда-нибудь измениться к худшему, вам кажется невозможною. За них вы
всегда спокойны. Я и теперь спокоен за Алея. Где-то он теперь?..
Раз, уже довольно долго после моего прибытия в острог, я лежал на
нарах и думал о чем-то очень тяжелом. Алей, всегда работящий и
трудолюбивый, в этот раз ничем не был занят, хотя еще было рано спать. Но у
них в это время был свой мусульманский праздник, и они не работали. Он
лежал, заложив руки за голову, и тоже о чем-то думал. Вдруг он спросил
меня:
- Что, тебе очень теперь тяжело?
Я оглядел его с любопытством, и мне показался странным этот быстрый
прямой вопрос Алея, всегда деликатного, всегда разборчивого, всегда умного
сердцем: но, взглянув внимательнее, я увидел в его лице столько тоски,
столько муки от воспоминаний, что тотчас же нашел, что ему самому было
очень тяжело и именно в эту самую минуту. Я высказал ему мою догадку. Он
вздохнул и грустно улыбнулся. Я любил его улыбку, всегда нежную и
сердечную. Кроме того, улыбаясь, он выставлял два ряда жемчужных зубов,
красоте которых могла бы позавидовать первая красавица в мире.
- Что, Алей, ты, верно,