чем-то
удрученными и вечно состоят у кого-нибудь на помычке, у кого-нибудь на
посылках, обыкновенно у гуляк или внезапно разбогатевших и возвысившихся.
Всякий почин, всякая инициатива - для них горе и тягость. Они как будто и
родились с тем условием, чтоб ничего не начинать самим и только
прислуживать, жить не своей волей, плясать по чужой дудке; их назначение -
исполнять одно чужое. В довершение всего никакие обстоятельства, никакие
перевороты не могут их обогатить. Они всегда нищие. Я заметил, что такие
личности водятся и не в одном народе, а во всех обществах, сословиях,
партиях, журналах и ассоциациях. Так-то случалось и в каждой казарме, в
каждом остроге, и только что составлялся майдан, один из таких немедленно
являлся прислуживать. Да и вообще ни один майдан не мог обойтись без
прислужника. Его нанимали обыкновенно игроки все вообще, на всю ночь,
копеек за пять серебром, и главная его обязанность была стоять всю ночь на
карауле. Большею частью он мерз часов шесть или семь в темноте, в сенях, на
тридцатиградусном морозе, прислушиваясь к каждому стуку, к каждому звону, к
каждому шагу на дворе. Плац-майор или караульные являлись иногда в острог
довольно поздно ночью, входили тихо и накрывали и играющих, и работающих, и
лишние свечки, которые можно было видеть еще со двора. По крайней мере,
когда вдруг начинал греметь замок на дверях из сеней на двор, было уже
поздно прятаться, тушить свечи и улегаться на нары. Но так как караульному
прислужнику после того больно доставалось от майдана, то и случаи таких
промахов были чрезвычайно редки. Пять копеек, конечно, смешно ничтожная
плата, даже и для острога; но меня всегда поражала в остроге суровость и
безжалостность нанимателей, и в этом и во всех других случаях. "Деньги
взял, так и служи!" Это был аргумент, не терпевший никаких возражений. За
выданный грош наниматель брал все, что мог брать, брал, если возможно,
лишнее и еще считал, что он одолжает наемщика. Гуляка, хмельной, бросающий
деньги направо и налево без счету, непременно обсчитывал своего
прислужника, и это заметил я не в одном остроге, не у одного майдана.
Я сказал уже, что в казарме почти все уселись за какие-нибудь занятия:
кроме игроков, было не более пяти человек совершенно праздных; они тотчас
же легли спать. Мое место на нарах приходилось у самой двери. С другой
стороны нар, голова с головой со мною, помещался Аким Акимыч. Часов до
десяти или одиннадцати он работал, клеил какой-то разноцветный китайский
фонарик, заказанный ему в городе, за довольно хорошую плату. Фонарики он
делал мастерски, работал методически, не отрываясь; когда же кончил работу,
то аккуратно прибрался, разостлал свой тюфячок, помолился богу и
благонравно улегся на свою постель. Благонравие и порядок он простирал,
по-видимому, до самого мелочного педантизма; очевидно, он должен был
считать себя чрезвычайно умным человеком, как и вообще все тупые и
ограниченные люди. Не понравился он мне с первого же дня, хотя, помню, в
этот первый день я много о нем раздумывал и всего более дивился, что такая
личность, вместо того чтоб успевать в жизни, очутилась в остроге.
Впоследствии мне не раз придется говорить об Акиме Акимыче.
Но опишу вкратце состав всей нашей казармы. В ней приходилось мне жить
много лет, и это все были мои будущие сожители и товарищи. Понятно, что я
вглядывался в них с жадным любопытством. Слева от моего места на нарах
помещалась кучка кавказских горцев, присланных большею частию з
удрученными и вечно состоят у кого-нибудь на помычке, у кого-нибудь на
посылках, обыкновенно у гуляк или внезапно разбогатевших и возвысившихся.
Всякий почин, всякая инициатива - для них горе и тягость. Они как будто и
родились с тем условием, чтоб ничего не начинать самим и только
прислуживать, жить не своей волей, плясать по чужой дудке; их назначение -
исполнять одно чужое. В довершение всего никакие обстоятельства, никакие
перевороты не могут их обогатить. Они всегда нищие. Я заметил, что такие
личности водятся и не в одном народе, а во всех обществах, сословиях,
партиях, журналах и ассоциациях. Так-то случалось и в каждой казарме, в
каждом остроге, и только что составлялся майдан, один из таких немедленно
являлся прислуживать. Да и вообще ни один майдан не мог обойтись без
прислужника. Его нанимали обыкновенно игроки все вообще, на всю ночь,
копеек за пять серебром, и главная его обязанность была стоять всю ночь на
карауле. Большею частью он мерз часов шесть или семь в темноте, в сенях, на
тридцатиградусном морозе, прислушиваясь к каждому стуку, к каждому звону, к
каждому шагу на дворе. Плац-майор или караульные являлись иногда в острог
довольно поздно ночью, входили тихо и накрывали и играющих, и работающих, и
лишние свечки, которые можно было видеть еще со двора. По крайней мере,
когда вдруг начинал греметь замок на дверях из сеней на двор, было уже
поздно прятаться, тушить свечи и улегаться на нары. Но так как караульному
прислужнику после того больно доставалось от майдана, то и случаи таких
промахов были чрезвычайно редки. Пять копеек, конечно, смешно ничтожная
плата, даже и для острога; но меня всегда поражала в остроге суровость и
безжалостность нанимателей, и в этом и во всех других случаях. "Деньги
взял, так и служи!" Это был аргумент, не терпевший никаких возражений. За
выданный грош наниматель брал все, что мог брать, брал, если возможно,
лишнее и еще считал, что он одолжает наемщика. Гуляка, хмельной, бросающий
деньги направо и налево без счету, непременно обсчитывал своего
прислужника, и это заметил я не в одном остроге, не у одного майдана.
Я сказал уже, что в казарме почти все уселись за какие-нибудь занятия:
кроме игроков, было не более пяти человек совершенно праздных; они тотчас
же легли спать. Мое место на нарах приходилось у самой двери. С другой
стороны нар, голова с головой со мною, помещался Аким Акимыч. Часов до
десяти или одиннадцати он работал, клеил какой-то разноцветный китайский
фонарик, заказанный ему в городе, за довольно хорошую плату. Фонарики он
делал мастерски, работал методически, не отрываясь; когда же кончил работу,
то аккуратно прибрался, разостлал свой тюфячок, помолился богу и
благонравно улегся на свою постель. Благонравие и порядок он простирал,
по-видимому, до самого мелочного педантизма; очевидно, он должен был
считать себя чрезвычайно умным человеком, как и вообще все тупые и
ограниченные люди. Не понравился он мне с первого же дня, хотя, помню, в
этот первый день я много о нем раздумывал и всего более дивился, что такая
личность, вместо того чтоб успевать в жизни, очутилась в остроге.
Впоследствии мне не раз придется говорить об Акиме Акимыче.
Но опишу вкратце состав всей нашей казармы. В ней приходилось мне жить
много лет, и это все были мои будущие сожители и товарищи. Понятно, что я
вглядывался в них с жадным любопытством. Слева от моего места на нарах
помещалась кучка кавказских горцев, присланных большею частию з