а грабежи и
на разные сроки. Их было: два лезгина, один чеченец и трое дагестанских
татар. Чеченец был мрачное и угрюмое существо; почти ни с кем не говорил и
постоянно смотрел вокруг себя с ненавистью, исподлобья и с отравленной,
злобно-насмешливой улыбкой. Один из лезгинов был уже старик, с длинным,
тонким, горбатым носом, отъявленный разбойник с виду. Зато другой, Нурра,
произвел на меня с первого же дня самое отрадное, самое милое впечатление.
Это был человек еще нестарый, росту невысокого, сложенный, как Геркулес,
совершенный блондин с светло-голубыми глазами, курносый, с лицом чухонки и
с кривыми ногами от постоянной прежней езды верхом. Все тело его было
изрублено, изранено штыками и пулями. На Кавказе он был мирной, но
постоянно уезжал потихоньку к немирным горцам и оттуда вместе с ними делал
набеги на русских. В каторге его все любили. Он был всегда весел, приветлив
ко всем, работал безропотно, спокоен и ясен, хотя часто с негодованием
смотрел на гадость и грязь арестантской жизни и возмущался до ярости всяким
воровством, мошенничеством, пьянством и вообще всем, что было нечестно; но
ссор не затевал и только отворачивался с негодованием. Сам он во все
поступка. Был он чрезвычайно богомолен. Молитвы исполнял он свято; в посты
перед магометанскими праздниками постился как фанатик и целый ночи
выстаивал на молитве. Его все любили и в честность его верили. "Нурра -
лев", - говорили арестанты; так за ним и осталось название льва. Он
совершенно был уверен, что по окончании определенного срока в каторге его
воротят домой на Кавказ, и жил только этой надеждой. Мне кажется, он бы
умер, если бы ее лишился. В первый же мой день в остроге я резко заметил
его. Нельзя было не заметить его доброго, симпатизирующего лица среди злых,
угрюмых и насмешливых лиц остальных каторжных. В первые полчаса, как я
пришел в каторгу, он, проходя мимо меня, потрепал по плечу, добродушно
смеясь мне в глаза. Я не мог сначала понять, что это означало. Говорил же
он по-русски очень плохо. Вскоре после того он опять подошел ко мне и
опять, улыбаясь, дружески ударил меня по плечу. Потом опять и опять, и так
продолжалось три дня. Это означало с его стороны, как догадался я и узнал
потом, что ему жаль меня, что он чувствует, как мне тяжело знакомиться с
острогом, хочет показать мне свою дружбу, ободрить меня и уверить в своем
покровительстве. Добрый и наивный Нурра!
Дагестанских татар было трое, и все они были родные братья. Два из них
уже были пожилые, но третий, Алей, был не более двадцати двух лет, а на вид
еще моложе. Его место на нарах было рядом со мною. Его прекрасное,
открытое, умное и в то же время добродушно-наивное лицо с первого взгляда
привлекло к нему мое сердце, и я так рад был, что судьба послала мне его, а
не другого кого-нибудь в соседи. Вся душа его выражалась на его красивом,
можно даже сказать - прекрасном лице. Улыбка его была так доверчива, так
детски простодушна; большие черные глаза были так мягки, так ласковы, что я
всегда чувствовал особое удовольствие, даже облегчение в тоске и в грусти,
глядя на него. Я говорю не преувеличивая. На родине старший брат его
(старших братьев у него было пять; два других попали в какой-то завод)
однажды велел ему взять шашку и садиться на коня, чтобы ехать вместе в
какую-то экспедицию. Уважение к старшим в семействах горцев так велико, что
мальчик не только не посмел, но даже и не подумал спросить, куда они
отправляются? Те же не сочли и за нужное сообщ
на разные сроки. Их было: два лезгина, один чеченец и трое дагестанских
татар. Чеченец был мрачное и угрюмое существо; почти ни с кем не говорил и
постоянно смотрел вокруг себя с ненавистью, исподлобья и с отравленной,
злобно-насмешливой улыбкой. Один из лезгинов был уже старик, с длинным,
тонким, горбатым носом, отъявленный разбойник с виду. Зато другой, Нурра,
произвел на меня с первого же дня самое отрадное, самое милое впечатление.
Это был человек еще нестарый, росту невысокого, сложенный, как Геркулес,
совершенный блондин с светло-голубыми глазами, курносый, с лицом чухонки и
с кривыми ногами от постоянной прежней езды верхом. Все тело его было
изрублено, изранено штыками и пулями. На Кавказе он был мирной, но
постоянно уезжал потихоньку к немирным горцам и оттуда вместе с ними делал
набеги на русских. В каторге его все любили. Он был всегда весел, приветлив
ко всем, работал безропотно, спокоен и ясен, хотя часто с негодованием
смотрел на гадость и грязь арестантской жизни и возмущался до ярости всяким
воровством, мошенничеством, пьянством и вообще всем, что было нечестно; но
ссор не затевал и только отворачивался с негодованием. Сам он во все
поступка. Был он чрезвычайно богомолен. Молитвы исполнял он свято; в посты
перед магометанскими праздниками постился как фанатик и целый ночи
выстаивал на молитве. Его все любили и в честность его верили. "Нурра -
лев", - говорили арестанты; так за ним и осталось название льва. Он
совершенно был уверен, что по окончании определенного срока в каторге его
воротят домой на Кавказ, и жил только этой надеждой. Мне кажется, он бы
умер, если бы ее лишился. В первый же мой день в остроге я резко заметил
его. Нельзя было не заметить его доброго, симпатизирующего лица среди злых,
угрюмых и насмешливых лиц остальных каторжных. В первые полчаса, как я
пришел в каторгу, он, проходя мимо меня, потрепал по плечу, добродушно
смеясь мне в глаза. Я не мог сначала понять, что это означало. Говорил же
он по-русски очень плохо. Вскоре после того он опять подошел ко мне и
опять, улыбаясь, дружески ударил меня по плечу. Потом опять и опять, и так
продолжалось три дня. Это означало с его стороны, как догадался я и узнал
потом, что ему жаль меня, что он чувствует, как мне тяжело знакомиться с
острогом, хочет показать мне свою дружбу, ободрить меня и уверить в своем
покровительстве. Добрый и наивный Нурра!
Дагестанских татар было трое, и все они были родные братья. Два из них
уже были пожилые, но третий, Алей, был не более двадцати двух лет, а на вид
еще моложе. Его место на нарах было рядом со мною. Его прекрасное,
открытое, умное и в то же время добродушно-наивное лицо с первого взгляда
привлекло к нему мое сердце, и я так рад был, что судьба послала мне его, а
не другого кого-нибудь в соседи. Вся душа его выражалась на его красивом,
можно даже сказать - прекрасном лице. Улыбка его была так доверчива, так
детски простодушна; большие черные глаза были так мягки, так ласковы, что я
всегда чувствовал особое удовольствие, даже облегчение в тоске и в грусти,
глядя на него. Я говорю не преувеличивая. На родине старший брат его
(старших братьев у него было пять; два других попали в какой-то завод)
однажды велел ему взять шашку и садиться на коня, чтобы ехать вместе в
какую-то экспедицию. Уважение к старшим в семействах горцев так велико, что
мальчик не только не посмел, но даже и не подумал спросить, куда они
отправляются? Те же не сочли и за нужное сообщ