е. Случалось в мое острожное время, хотя и чрезвычайно редко, что
кто-нибудь из начальства заходил в острог без конвоя. Надо было видеть, как
это поражало арестантов, и поражало с хорошей стороны. Такой бесстрашный
посетитель всегда возбуждал к себе уважение, и если б даже действительно
могло случиться что-нибудь дурное, то при нем бы оно не случилось.
Внушаемый арестантами страх повсеместен, где только есть арестанты, и,
право, не знаю, отчего он собственно происходит. Некоторое основание он,
конечно, имеет, начиная с самого наружного вида арестанта, признанного
разбойника; кроме того, всякий, подходящий к каторге, чувствует, что вся
эта куча людей собралась здесь не своею охотою и что, несмотря ни на какие
меры, живого человека нельзя сделать трупом: он останется с чувствами, с
жаждой мщения и жизни, с страстями и с потребностями удовлетворить их.
Несмотря на то, я положительно уверен, что бояться арестантов все-таки
нечего. Не так легко и не так скоро бросается человек с ножом на другого
человека. Одним словом, если и возможна опасность, если она и бывает когда,
то, по редкости подобных несчастных случаев, можно прямо заключить, что она
ничтожна. Разумеется, я говорю теперь только об арестантах решоных, из
которых даже многие рады, что добрались наконец до острога (до того хороша
бывает иногда жизнь новая!), а следовательно, расположены жить спокойно и
мирно; да, кроме того, и действительно беспокойным из своих сами не дадут
много куражиться. Каждый каторжный, как бы он смел и дерзок ни был, боится
всего в каторге. Подсудимый же арестант - другое дело. Этот действительно
способен броситься на постороннего человека так, ни за что, единственно
потому, например, что ему завтра должно выходить к наказанию; а если
затеется новое дело, то, стало быть, отдаляется и наказание. Тут есть
причина, цель нападения: это - "переменить свою участь" во что бы то ни
стало и как можно скорее. Я даже знаю один странный психологической случай
в этом роде.
У нас в остроге, в военном разряде, был один арестант, из солдатиков,
не лишенный прав состояния, присланный года на два в острог по суду,
страшный фанфарон и замечательный трус. Вообще фанфаронство и трусость
встречаются в русском солдате чрезвычайно редко. Наш солдат смотрит всегда
таким занятым, что если б и хотел, то ему бы некогда было фанфаронить. Но
если уж он фанфарон, то почти всегда бездельник и трус. Дутов (фамилия
арестанта) отбыл наконец свой коротенький срок и вышел опять в линейный
батальон. Но так как все ему подобные, посылаемые в острог для исправления,
окончательно в нем балуются, то обыкновенно и случается так, что они, побыв
на воле не более двух-трех недель, поступают снова под суд и являются в
острог обратно, только уж не на два или на три года, а во "всегдашний"
разряд, на пятнадцать или на двадцать лет. Так и случилось. Недели через
три по выходе из острога, Дутов украл из-под замка; сверх того, нагрубил и
набуянил. Был отдан под суд и приговорен к строгому наказанию. Испугавшись
предстоящего наказания донельзя, до последней степени, как самый жалкий
трус, он накануне того дня, когда его должны были прогнать сквозь строй,
бросился с ножом на вошедшего в арестантскую комнату караульного офицера.
Разумеется, он очень хорошо понимал, что таким поступком он чрезвычайно
усилит приговор и срок каторжной работы. Но расчет был именно в том, чтоб
хоть на несколько дней, хоть на несколько часов отдалить страшную минуту
наказания! Он д
кто-нибудь из начальства заходил в острог без конвоя. Надо было видеть, как
это поражало арестантов, и поражало с хорошей стороны. Такой бесстрашный
посетитель всегда возбуждал к себе уважение, и если б даже действительно
могло случиться что-нибудь дурное, то при нем бы оно не случилось.
Внушаемый арестантами страх повсеместен, где только есть арестанты, и,
право, не знаю, отчего он собственно происходит. Некоторое основание он,
конечно, имеет, начиная с самого наружного вида арестанта, признанного
разбойника; кроме того, всякий, подходящий к каторге, чувствует, что вся
эта куча людей собралась здесь не своею охотою и что, несмотря ни на какие
меры, живого человека нельзя сделать трупом: он останется с чувствами, с
жаждой мщения и жизни, с страстями и с потребностями удовлетворить их.
Несмотря на то, я положительно уверен, что бояться арестантов все-таки
нечего. Не так легко и не так скоро бросается человек с ножом на другого
человека. Одним словом, если и возможна опасность, если она и бывает когда,
то, по редкости подобных несчастных случаев, можно прямо заключить, что она
ничтожна. Разумеется, я говорю теперь только об арестантах решоных, из
которых даже многие рады, что добрались наконец до острога (до того хороша
бывает иногда жизнь новая!), а следовательно, расположены жить спокойно и
мирно; да, кроме того, и действительно беспокойным из своих сами не дадут
много куражиться. Каждый каторжный, как бы он смел и дерзок ни был, боится
всего в каторге. Подсудимый же арестант - другое дело. Этот действительно
способен броситься на постороннего человека так, ни за что, единственно
потому, например, что ему завтра должно выходить к наказанию; а если
затеется новое дело, то, стало быть, отдаляется и наказание. Тут есть
причина, цель нападения: это - "переменить свою участь" во что бы то ни
стало и как можно скорее. Я даже знаю один странный психологической случай
в этом роде.
У нас в остроге, в военном разряде, был один арестант, из солдатиков,
не лишенный прав состояния, присланный года на два в острог по суду,
страшный фанфарон и замечательный трус. Вообще фанфаронство и трусость
встречаются в русском солдате чрезвычайно редко. Наш солдат смотрит всегда
таким занятым, что если б и хотел, то ему бы некогда было фанфаронить. Но
если уж он фанфарон, то почти всегда бездельник и трус. Дутов (фамилия
арестанта) отбыл наконец свой коротенький срок и вышел опять в линейный
батальон. Но так как все ему подобные, посылаемые в острог для исправления,
окончательно в нем балуются, то обыкновенно и случается так, что они, побыв
на воле не более двух-трех недель, поступают снова под суд и являются в
острог обратно, только уж не на два или на три года, а во "всегдашний"
разряд, на пятнадцать или на двадцать лет. Так и случилось. Недели через
три по выходе из острога, Дутов украл из-под замка; сверх того, нагрубил и
набуянил. Был отдан под суд и приговорен к строгому наказанию. Испугавшись
предстоящего наказания донельзя, до последней степени, как самый жалкий
трус, он накануне того дня, когда его должны были прогнать сквозь строй,
бросился с ножом на вошедшего в арестантскую комнату караульного офицера.
Разумеется, он очень хорошо понимал, что таким поступком он чрезвычайно
усилит приговор и срок каторжной работы. Но расчет был именно в том, чтоб
хоть на несколько дней, хоть на несколько часов отдалить страшную минуту
наказания! Он д