прежде резать маленьких детей, единственно из
удовольствия: заведет ребенка куда-нибудь в удобное место; сначала напугает
его, измучает и, уже вполне насладившись ужасом и трепетом бедной маленькой
жертвы, зарежет ее тихо, медленно, с наслаждением. Все это, может быть, и
выдумывали, вследствие тяжелого впечатления, которое производил собою на
всех Газин, но все эти выдумки как-то шли к нему, были к лицу. А между тем
в остроге он вел себя, не пьяный, в обыкновенное время, очень благоразумно.
Был всегда тих, ни с кем никогда не ссорился и избегал ссор, но как будто
от презрения к другим, как будто считая себя выше всех остальных; говорил
очень мало и был как-то преднамеренно несообщителен. Все движения его были
медленные, спокойные, самоуверенные. По глазам его было видно, что он очень
неглуп и чрезвычайно хитер; но что-то высокомерно-насмешливое и жестокое
было всегда в лице его и в улыбке. Он торговал вином и был в остроге одним
из самых зажиточных целовальников. Но в год раза два ему приходилось
напиваться самому пьяным, и вот тут-то высказывалось все зверство его
натуры. Хмелея постепенно, он сначала начинал задирать людей насмешками,
самыми злыми, рассчитанными и как будто давно заготовленными; наконец,
охмелев совершенно, он приходил в страшную ярость, схватывал нож и бросался
на людей. Арестанты, зная его ужасную силу, разбегались от него и
прятались; он бросался на всякого встречного. Но скоро нашли способ
справляться с ним. Человек десять из его казармы бросались вдруг на него
все разом и начинали бить. Невозможно представить себе ничего жесточе этого
битья: его били в грудь, под сердце, под ложечку, в живот; били много и
долго и переставали только тогда, когда он терял все свои чувства и
становился как мертвый. Другого бы не решились так бить: так бить - значило
убить, но только не Газина. После битья его, совершенно бесчувственного,
завертывали в полушубок и относили на нары. "Отлежится, мол!" И
действительно, наутро он вставал почти здоровый и молча и угрюмо выходил на
работу. И каждый раз, когда Газин напивался пьян, в остроге все уже знали,
что день кончится для него непременно побоями. Да и сам он знал это и
все-таки напивался. Так шло несколько лет. Наконец, заметили, что и Газин
начинает поддаваться. Он стал жаловаться на разные боли, стал заметно
хиреть; все чаще и чаще ходил в госпиталь... "Поддался-таки!" - говорили
про себя арестанты.
Он вошел в кухню в сопровождении того гаденького полячка со скрипкой,
которого обыкновенно нанимали гулявшие для полноты своего увеселения, и
остановился посреди кухни, молча и внимательно оглядывая всех
присутствующих. Все молчали. Наконец, увидя тогда меня и моего товарища, он
злобно и насмешливо посмотрел на нас, самодовольно улыбнулся, что-то как
будто сообразил про себя и, сильно покачиваясь, подошел к нашему столу.
- А позвольте спросить, - начал он (он говорил по-русски), - вы из
каких доходов изволите здесь чаи распивать?
Я молча переглянулся с моим товарищем, понимая, что всего лучше
молчать и не отвечать ему. С первого противоречия он пришел бы в ярость.
- Стало быть, у вас деньги есть? - продолжал он допрашивать. - Стало
быть, у вас денег куча, а? А разве вы затем в каторгу пришли, чтоб чаи
распивать? Вы чаи распивать пришли? Да говорите же, чтоб вас!..
Но видя, что мы решились молчать и не замечать его, он побагровел и
задрожал от бешенства. Подле него, в углу, стояла большая сельница (лоток),
удовольствия: заведет ребенка куда-нибудь в удобное место; сначала напугает
его, измучает и, уже вполне насладившись ужасом и трепетом бедной маленькой
жертвы, зарежет ее тихо, медленно, с наслаждением. Все это, может быть, и
выдумывали, вследствие тяжелого впечатления, которое производил собою на
всех Газин, но все эти выдумки как-то шли к нему, были к лицу. А между тем
в остроге он вел себя, не пьяный, в обыкновенное время, очень благоразумно.
Был всегда тих, ни с кем никогда не ссорился и избегал ссор, но как будто
от презрения к другим, как будто считая себя выше всех остальных; говорил
очень мало и был как-то преднамеренно несообщителен. Все движения его были
медленные, спокойные, самоуверенные. По глазам его было видно, что он очень
неглуп и чрезвычайно хитер; но что-то высокомерно-насмешливое и жестокое
было всегда в лице его и в улыбке. Он торговал вином и был в остроге одним
из самых зажиточных целовальников. Но в год раза два ему приходилось
напиваться самому пьяным, и вот тут-то высказывалось все зверство его
натуры. Хмелея постепенно, он сначала начинал задирать людей насмешками,
самыми злыми, рассчитанными и как будто давно заготовленными; наконец,
охмелев совершенно, он приходил в страшную ярость, схватывал нож и бросался
на людей. Арестанты, зная его ужасную силу, разбегались от него и
прятались; он бросался на всякого встречного. Но скоро нашли способ
справляться с ним. Человек десять из его казармы бросались вдруг на него
все разом и начинали бить. Невозможно представить себе ничего жесточе этого
битья: его били в грудь, под сердце, под ложечку, в живот; били много и
долго и переставали только тогда, когда он терял все свои чувства и
становился как мертвый. Другого бы не решились так бить: так бить - значило
убить, но только не Газина. После битья его, совершенно бесчувственного,
завертывали в полушубок и относили на нары. "Отлежится, мол!" И
действительно, наутро он вставал почти здоровый и молча и угрюмо выходил на
работу. И каждый раз, когда Газин напивался пьян, в остроге все уже знали,
что день кончится для него непременно побоями. Да и сам он знал это и
все-таки напивался. Так шло несколько лет. Наконец, заметили, что и Газин
начинает поддаваться. Он стал жаловаться на разные боли, стал заметно
хиреть; все чаще и чаще ходил в госпиталь... "Поддался-таки!" - говорили
про себя арестанты.
Он вошел в кухню в сопровождении того гаденького полячка со скрипкой,
которого обыкновенно нанимали гулявшие для полноты своего увеселения, и
остановился посреди кухни, молча и внимательно оглядывая всех
присутствующих. Все молчали. Наконец, увидя тогда меня и моего товарища, он
злобно и насмешливо посмотрел на нас, самодовольно улыбнулся, что-то как
будто сообразил про себя и, сильно покачиваясь, подошел к нашему столу.
- А позвольте спросить, - начал он (он говорил по-русски), - вы из
каких доходов изволите здесь чаи распивать?
Я молча переглянулся с моим товарищем, понимая, что всего лучше
молчать и не отвечать ему. С первого противоречия он пришел бы в ярость.
- Стало быть, у вас деньги есть? - продолжал он допрашивать. - Стало
быть, у вас денег куча, а? А разве вы затем в каторгу пришли, чтоб чаи
распивать? Вы чаи распивать пришли? Да говорите же, чтоб вас!..
Но видя, что мы решились молчать и не замечать его, он побагровел и
задрожал от бешенства. Подле него, в углу, стояла большая сельница (лоток),