в которую складывался весь нарезанный хлеб, приготовляемый для обеда или
ужина арестантов. Она была так велика, что в ней помещалось хлеба для
половины острога; теперь же стояла пустая. Он схватил ее обеими руками и
взмахнул над нами. Еще немного, и он бы раздробил нам головы. Несмотря на
то что убийство или намерение убить грозило чрезвычайными неприятностями
всему острогу: начались бы розыски, обыски, усиление строгостей, а потому
арестанты всеми силами старались не доводить себя до подобных общих
крайностей, - несмотря на это, теперь все притихли и выжидали. Ни одного
слова в защиту нас! Ни одного крика на Газина! - до такой степени была
сильна в них ненависть к нам! Им, видимо, приятно было наше опасное
положение... Но дело кончилось благополучно; только что он хотел опустить
сельницу, кто-то крикнул из сеней:
- Газин! Вино украли!..
Он грохнул сельницу на пол и как сумасшедший бросился из кухни.
- Ну, бог спас! - говорили меж собой арестанты. И долго потом они
говорили это.
Я не мог узнать потом, было ли это известие о краже вина справедливое,
или кстати придуманное, нам во спасение.
Вечером, уже в темноте, перед запором казарм, я ходил около паль, и
тяжелая грусть пала мне на душу, и никогда после я не испытывал такой
грусти во всю мою острожную жизнь. Тяжело переносить первый день заточения,
где бы то ни было: в остроге ли, в каземате ли, в каторге ли... Но, помню,
более всего занимала меня одна мысль, которая потом неотвязчиво
преследовала меня во все время моей жизни в остроге, - мысль отчасти
неразрешимая, неразрешимая для меня и теперь: это о неравенстве наказания
за одни и те же преступления. Правда, и преступление нельзя сравнять одно с
другим, даже приблизительно. Например: и тот и другой убили человека;
взвешены все обстоятельства обоих дел; и по тому и по другому делу выходит
почти одно наказание. А между тем, посмотрите, какая разница в
преступлениях. Один, например, зарезал человека так, за ничто, за луковицу:
вышел на дорогу, зарезал мужика проезжего, а у него-то и всего одна
луковица. "Что ж, батька! Ты меня посылал на добычу: вон я мужика зарезал и
всего-то луковицу нашел". - "Дурак! Луковица - ан копейка! Сто душ - сто
луковиц, вот те и рубль!" (острожная легенда). А другой убил, защищая от
сладострастного тирана честь невесты, сестры, дочери. Один убил по
бродяжничеству, осаждаемый целым полком сыщиков, защищая свою свободу,
жизнь, нередко умирая от голодной смерти; а другой режет маленьких детей из
удовольствия резать, чувствовать на своих руках их теплую кровь,
насладиться их страхом, их последним голубиным трепетом под самым ножом. И
что же? И тот и другой поступают в ту же каторгу. Правда, есть вариация в
сроках присуждаемых наказаний. Но вариаций этих сравнительно немного; а
вариаций в одном и том же роде преступлений - бесчисленное множество. Что
характер, то вариация. Но положим, что примирить, сгладить эту разницу
невозможно, что это своего рода неразрешимая задача - квадратура круга,
положим так! Но если б даже это неравенство и не существовало, - посмотрите
на другую разницу, на разницу в самых последних наказаниях... Вот человек,
который в каторге чахнет, тает как свечка; и вот другой, который до
поступления в каторгу и не знал даже, что есть на свете такая развеселая
жизнь, такой приятный клуб разудалых товарищей. Да, приходят в острог и
такие. Вот, например, человек образованный, с развитой совестью, с
сознанием, се