нижению;
негодование к нему даже немыслимо. Его не чуждаются, с ним водят дружбу,
так что если б вы стали в остроге доказывать всю гадость доноса, то вас бы
совершенно не поняли. Тот арестант из дворян, развратный и подлый, с
которым я прервал все сношения, водил дружбу с майорским денщиком Федькой и
служил у него шпионом, а тот передавал все услышанное им об арестантах
майору. У нас все это знали, и никто никогда даже и не вздумал наказать или
хотя бы укорить негодяя.
Но я отклонился в сторону. Разумеется, бывает, что вино проносится и
благополучно; тогда антрепренер принимает принесенные кишки, заплатив за
них деньги, и начинает рассчитывать. По расчету оказывается, что товар
стоит уже ему очень дорого; а потому, для больших барышей, он переливает
его еще раз, сызнова разбавляя еще раз водой, чуть не наполовину, и, таким
образом приготовившись, ждет покупателя. В первый же праздник, а иногда в
будни, покупатель является: это арестант, работавший несколько месяцев, как
кордонный вол, и скопивший копейку, чтобы пропить все в заранее
определенный для этого день. Этот день еще задолго до своего появления
снился бедному труженику и во сне, и в счастливых мечтах за работой и
обаянием своим поддерживал его дух на скучном поприще острожной жизни.
Наконец заря светлого дня появляется на востоке; деньги скоплены, не
отобраны, не украдены, и он их несет целовальнику. Тот подает ему сначала
вино, по возможности чистое, то есть всего только два раза разбавленное; но
по мере отпивания из бутылки все отпитое немедленно добавляется водой. За
чашку вина платится впятеро, вшестеро больше, чем в кабаке. Можно
представить себе, сколько нужно выпить таких чашек и сколько заплатить за
них денег, чтоб напиться! Но, по отвычке от питья и от предварительного
воздержания, арестант хмелеет довольно скоро и обыкновенно продолжает пить
до тех пор, пока не пропьет все свои деньги. Тогда идут в ход все обновки:
целовальник в то же время и ростовщик. Сперва поступают к нему
новозаведенные партикулярные вещи, потом доходит и до старого хлама, а
наконец, и до казенных вещей. С пропитием всего, до последней тряпки,
пьяница ложится спать и на другой день, проснувшись с неминуемой трескотней
в голове, тщетно просит у целовальника хоть глоток вина на похмелье.
Грустно переносит он невзгоду, и в тот же день принимается опять за работу,
и опять несколько месяцев работает, не разгибая шеи, мечтая о счастливом
кутежном дне, безвозвратно канувшем в вечность, и мало-помалу начиная
ободряться и поджидать другого такого же дня, который еще далеко, но
который все-таки придет же когда-нибудь в свою очередь.
Что же касается целовальника, то, наторговав наконец огромную сумму,
несколько десятков рублей, он заготовляет последний раз вино и уже не
разбавляет его водой, потому что назначает его для себя; довольно
торговать: пора и самому попраздновать! Начинается кутеж, питье, еда,
музыка. Средства большие; задобривается даже и ближайшее, низшее, острожное
начальство. Кутеж иногда продолжается по нескольку дней. Разумеется,
заготовленное вино скоро пропивается; тогда гуляка идет к другим
целовальникам, которые уже поджидают его, и пьет до тех пор, пока не
пропивает всего до копейки. Как ни оберегают арестанты гуляющего, но иногда
он попадается на глаза высшему начальству, майору или караульному офицеру.
Его берут в кордегардию, обирают его капиталы, если найдут их на нем, и в
заключение секут. Встряхнувшись, он приходит обра
негодование к нему даже немыслимо. Его не чуждаются, с ним водят дружбу,
так что если б вы стали в остроге доказывать всю гадость доноса, то вас бы
совершенно не поняли. Тот арестант из дворян, развратный и подлый, с
которым я прервал все сношения, водил дружбу с майорским денщиком Федькой и
служил у него шпионом, а тот передавал все услышанное им об арестантах
майору. У нас все это знали, и никто никогда даже и не вздумал наказать или
хотя бы укорить негодяя.
Но я отклонился в сторону. Разумеется, бывает, что вино проносится и
благополучно; тогда антрепренер принимает принесенные кишки, заплатив за
них деньги, и начинает рассчитывать. По расчету оказывается, что товар
стоит уже ему очень дорого; а потому, для больших барышей, он переливает
его еще раз, сызнова разбавляя еще раз водой, чуть не наполовину, и, таким
образом приготовившись, ждет покупателя. В первый же праздник, а иногда в
будни, покупатель является: это арестант, работавший несколько месяцев, как
кордонный вол, и скопивший копейку, чтобы пропить все в заранее
определенный для этого день. Этот день еще задолго до своего появления
снился бедному труженику и во сне, и в счастливых мечтах за работой и
обаянием своим поддерживал его дух на скучном поприще острожной жизни.
Наконец заря светлого дня появляется на востоке; деньги скоплены, не
отобраны, не украдены, и он их несет целовальнику. Тот подает ему сначала
вино, по возможности чистое, то есть всего только два раза разбавленное; но
по мере отпивания из бутылки все отпитое немедленно добавляется водой. За
чашку вина платится впятеро, вшестеро больше, чем в кабаке. Можно
представить себе, сколько нужно выпить таких чашек и сколько заплатить за
них денег, чтоб напиться! Но, по отвычке от питья и от предварительного
воздержания, арестант хмелеет довольно скоро и обыкновенно продолжает пить
до тех пор, пока не пропьет все свои деньги. Тогда идут в ход все обновки:
целовальник в то же время и ростовщик. Сперва поступают к нему
новозаведенные партикулярные вещи, потом доходит и до старого хлама, а
наконец, и до казенных вещей. С пропитием всего, до последней тряпки,
пьяница ложится спать и на другой день, проснувшись с неминуемой трескотней
в голове, тщетно просит у целовальника хоть глоток вина на похмелье.
Грустно переносит он невзгоду, и в тот же день принимается опять за работу,
и опять несколько месяцев работает, не разгибая шеи, мечтая о счастливом
кутежном дне, безвозвратно канувшем в вечность, и мало-помалу начиная
ободряться и поджидать другого такого же дня, который еще далеко, но
который все-таки придет же когда-нибудь в свою очередь.
Что же касается целовальника, то, наторговав наконец огромную сумму,
несколько десятков рублей, он заготовляет последний раз вино и уже не
разбавляет его водой, потому что назначает его для себя; довольно
торговать: пора и самому попраздновать! Начинается кутеж, питье, еда,
музыка. Средства большие; задобривается даже и ближайшее, низшее, острожное
начальство. Кутеж иногда продолжается по нескольку дней. Разумеется,
заготовленное вино скоро пропивается; тогда гуляка идет к другим
целовальникам, которые уже поджидают его, и пьет до тех пор, пока не
пропивает всего до копейки. Как ни оберегают арестанты гуляющего, но иногда
он попадается на глаза высшему начальству, майору или караульному офицеру.
Его берут в кордегардию, обирают его капиталы, если найдут их на нем, и в
заключение секут. Встряхнувшись, он приходит обра