ниях: делается
антрепренером, капиталистом, держит агентов и помощников, рискует гораздо
меньше, а наживается все больше и больше. Рискуют за него помощники.
В остроге всегда бывает много народу промотавшегося, проигравшегося,
прогулявшего все до копейки, народу без ремесла, жалкого и оборванного, но
одаренного до известной степени смелостью и решимостью. У таких людей
остается, в виде капитала, в целости одна только спина; она может еще
служить к чему-нибудь, и вот этот-то последний капитал промотавшийся гуляка
и решается пустить в оборот, Он идет к антрепренеру и нанимается к нему для
проноски в острог вина; у богатого целовальника таких работников несколько.
Где-нибудь вне острога существует такой человек - из солдат, из мещан,
иногда даже девка, - который на деньги антрепренера и за известную премию,
сравнительно очень немалую, покупает в кабаке вино и скрывает его
где-нибудь в укромном местечке, куда арестанты приходят на работу. Почти
всегда поставщик первоначально испробывает доброту водки и отпитое
бесчеловечно добавляет водой; бери не бери, да арестанту и нельзя быть
слишком разборчивым: и то хорошо, что еще не совсем пропали его деньги и
доставлена водка, хоть какая-нибудь, да все-таки водка. К этому-то
поставщику и являются указанные ему наперед от острожного целовальника
проносители, с бычачьими кишками. Эти кишки сперва промываются, потом
наливаются водой и, таким образом, сохраняются в первоначальной влажности и
растяжимости, чтобы со временем быть удобными к восприятию водки. Налив
кишки водкой, арестант обвязывает их кругом себя, по возможности в самых
скрытых местах своего тела. Разумеется, при этом выказывается вся ловкость,
вся воровская хитрость контрабандиста. Его честь отчасти затронута; ему
надо надуть и конвойных и караульных. Он их надувает: у хорошего вора
конвойный, иногда какой-нибудь рекрутик, всегда прозевает. Разумеется,
конвойный изучается предварительно; к тому же принимается в соображение
время, место работы. Арестант, например печник, полезет на печь: кто
увидит, что он там делает? Не лезть же за ним и конвойному. Подходя к
острогу, он берет в руки монетку - пятнадцать или двадцать копеек серебром,
на всякий случай, и ждет у ворот ефрейтора. Всякого арестанта,
возвращающегося с работы, караульный ефрейтор осматривает кругом и
ощупывает и потом уже отпирает ему двери острога. Проноситель вина
обыкновенно надеется, что посовестятся слишком подробно его ощупывать в
некоторых местах. Но иногда пролаз ефрейтора добирается и до этих мест и
нащупывает вино. Тогда остается одно последнее средство: контрабандист
молча и скрытно от конвойного сует в руки ефрейтора затаенную в руке
монетку. Случается, что вследствие такого маневра он проходит в острог
благополучно и проносит вино. Но иногда маневр не удается, и тогда
приходится рассчитаться своим последним капиталом, то есть спиной.
Докладывают майору, капитал секут, и секут больно, вино отбирается в казну,
и контрабандист принимает все на себя, не выдавая антрепренера, но, заметим
себе, не потому, чтоб гнушался доноса, а единственно потому, что донос для
него невыгоден: его бы все-таки высекли; все утешение было бы в том, что их
бы высекли обоих. Но антрепренер ему уже не нужен, хотя, по обычаю и по
предварительному договору, за высеченную спину контрабандист не получает с
антрепренера ни копейки. Что же касается вообще доносов, то они обыкновенно
процветают. В остроге доносчик не подвергается ни малейшему у
антрепренером, капиталистом, держит агентов и помощников, рискует гораздо
меньше, а наживается все больше и больше. Рискуют за него помощники.
В остроге всегда бывает много народу промотавшегося, проигравшегося,
прогулявшего все до копейки, народу без ремесла, жалкого и оборванного, но
одаренного до известной степени смелостью и решимостью. У таких людей
остается, в виде капитала, в целости одна только спина; она может еще
служить к чему-нибудь, и вот этот-то последний капитал промотавшийся гуляка
и решается пустить в оборот, Он идет к антрепренеру и нанимается к нему для
проноски в острог вина; у богатого целовальника таких работников несколько.
Где-нибудь вне острога существует такой человек - из солдат, из мещан,
иногда даже девка, - который на деньги антрепренера и за известную премию,
сравнительно очень немалую, покупает в кабаке вино и скрывает его
где-нибудь в укромном местечке, куда арестанты приходят на работу. Почти
всегда поставщик первоначально испробывает доброту водки и отпитое
бесчеловечно добавляет водой; бери не бери, да арестанту и нельзя быть
слишком разборчивым: и то хорошо, что еще не совсем пропали его деньги и
доставлена водка, хоть какая-нибудь, да все-таки водка. К этому-то
поставщику и являются указанные ему наперед от острожного целовальника
проносители, с бычачьими кишками. Эти кишки сперва промываются, потом
наливаются водой и, таким образом, сохраняются в первоначальной влажности и
растяжимости, чтобы со временем быть удобными к восприятию водки. Налив
кишки водкой, арестант обвязывает их кругом себя, по возможности в самых
скрытых местах своего тела. Разумеется, при этом выказывается вся ловкость,
вся воровская хитрость контрабандиста. Его честь отчасти затронута; ему
надо надуть и конвойных и караульных. Он их надувает: у хорошего вора
конвойный, иногда какой-нибудь рекрутик, всегда прозевает. Разумеется,
конвойный изучается предварительно; к тому же принимается в соображение
время, место работы. Арестант, например печник, полезет на печь: кто
увидит, что он там делает? Не лезть же за ним и конвойному. Подходя к
острогу, он берет в руки монетку - пятнадцать или двадцать копеек серебром,
на всякий случай, и ждет у ворот ефрейтора. Всякого арестанта,
возвращающегося с работы, караульный ефрейтор осматривает кругом и
ощупывает и потом уже отпирает ему двери острога. Проноситель вина
обыкновенно надеется, что посовестятся слишком подробно его ощупывать в
некоторых местах. Но иногда пролаз ефрейтора добирается и до этих мест и
нащупывает вино. Тогда остается одно последнее средство: контрабандист
молча и скрытно от конвойного сует в руки ефрейтора затаенную в руке
монетку. Случается, что вследствие такого маневра он проходит в острог
благополучно и проносит вино. Но иногда маневр не удается, и тогда
приходится рассчитаться своим последним капиталом, то есть спиной.
Докладывают майору, капитал секут, и секут больно, вино отбирается в казну,
и контрабандист принимает все на себя, не выдавая антрепренера, но, заметим
себе, не потому, чтоб гнушался доноса, а единственно потому, что донос для
него невыгоден: его бы все-таки высекли; все утешение было бы в том, что их
бы высекли обоих. Но антрепренер ему уже не нужен, хотя, по обычаю и по
предварительному договору, за высеченную спину контрабандист не получает с
антрепренера ни копейки. Что же касается вообще доносов, то они обыкновенно
процветают. В остроге доносчик не подвергается ни малейшему у