ей. Здесь ужасно тяжело для всех нас. Нам всех тяжелее во всех
отношениях. Нужно много равнодушия, чтоб к этому привыкнуть. Вы еще не раз
встретите неприятности и брань за чай и за особую пищу, несмотря на то, что
здесь очень многие и очень часто едят свое, а некоторые постоянно пьют чай.
Им можно, а вам нельзя.
Проговорив это, он встал и ушел из-за стола. Через несколько минут
сбылись и слова его...
III
ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
Только что ушел М-цкий (тот поляк, который говорил со мною), Газин,
совершенно пьяный, ввалился в кухню.
Пьяный арестант, среди бела дня, в будний день, когда все обязаны были
выходить на работу, при строгом начальнике, который каждую минуту мог
приехать в острог, при унтер-офицере, заведующем каторжными и находящемся в
остроге безотлучно, при караульных, при инвалидах - одним словом, при всех
этих строгостях совершенно спутывал все зарождавшиеся во мне понятия об
арестантском житье-бытье. И довольно долго пришлось мне прожить в остроге,
прежде чем я разъяснил себе все такие факты, столь загадочные для меня в
первые дни моей каторги.
Я говорил уже, что у арестантов всегда была собственная работа и что
эта работа - естественная потребность каторжной жизни; что, кроме этой
потребности, арестант страстно любит деньги и ценит их выше всего, почти
наравне с свободой, и что он уже утешен, если они звенят у него в кармане.
Напротив, он уныл, грустен, беспокоен и падает духом, если их нет, и тогда
он готов и на воровство и на что попало, только бы их добыть. Но, несмотря
на то, что в остроге деньги были такою драгоценностью, они никогда не
залеживались у счастливца, их имеющего. Во-первых, трудно было их
сохранить, чтоб не украли или не отобрали. Если майор добирался до них, при
внезапных обысках, то немедленно отбирал. Может быть, он употреблял их на
улучшение арестантской пищи; по крайней мере они приносились к нему. Но
всего чаще их крали: ни на кого нельзя было положиться. Впоследствии у нас
открыли способ сохранять деньги с полною безопасностью. Они отдавались на
сохранение старику староверу, поступившему к нам из стародубовских слобод,
бывших когда-то Ветковцев... Но не могу утерпеть, чтоб не сказать о нем
несколько слов, хотя и отвлекаюсь от предмета.
Это был старичок лет шестидесяти, маленький, седенький. Он резко
поразил меня с первого взгляда. Он так не похож был на других арестантов:
что-то до того спокойное и тихое было в его взгляде, что, помню, я с
каким-то особенным удовольствием смотрел на его ясные, светлые глаза,
окруженные мелкими лучистыми морщинками. Часто говорил я с ним и редко
встречал такое доброе, благодушное существо в моей жизни. Прислали его за
чрезвычайно важное преступление. Между стародубовскими старообрядцами стали
появляться обращенные. Правительство сильно поощряло их и стало употреблять
все усилия для дальнейшего обращения и других несогласных. Старик, вместе с
другими фанатиками, решился "стоять за веру", как он выражался. Началась
строиться единоверческая церковь, и они сожгли ее. Как один из зачинщиков
старик сослан был в каторжную работу. Был он зажиточный, торгующий мещанин;
дома оставил жену, детей; но с твердостью пошел в ссылку, потому что в
ослеплении своем считал ее "мукою за веру". Прожив с ним некоторое время,
вы бы невольно задали себе вопрос: как мог этот смиренный, кроткий как дитя
человек быть бунтовщиком? Я несколько раз заг
отношениях. Нужно много равнодушия, чтоб к этому привыкнуть. Вы еще не раз
встретите неприятности и брань за чай и за особую пищу, несмотря на то, что
здесь очень многие и очень часто едят свое, а некоторые постоянно пьют чай.
Им можно, а вам нельзя.
Проговорив это, он встал и ушел из-за стола. Через несколько минут
сбылись и слова его...
III
ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
Только что ушел М-цкий (тот поляк, который говорил со мною), Газин,
совершенно пьяный, ввалился в кухню.
Пьяный арестант, среди бела дня, в будний день, когда все обязаны были
выходить на работу, при строгом начальнике, который каждую минуту мог
приехать в острог, при унтер-офицере, заведующем каторжными и находящемся в
остроге безотлучно, при караульных, при инвалидах - одним словом, при всех
этих строгостях совершенно спутывал все зарождавшиеся во мне понятия об
арестантском житье-бытье. И довольно долго пришлось мне прожить в остроге,
прежде чем я разъяснил себе все такие факты, столь загадочные для меня в
первые дни моей каторги.
Я говорил уже, что у арестантов всегда была собственная работа и что
эта работа - естественная потребность каторжной жизни; что, кроме этой
потребности, арестант страстно любит деньги и ценит их выше всего, почти
наравне с свободой, и что он уже утешен, если они звенят у него в кармане.
Напротив, он уныл, грустен, беспокоен и падает духом, если их нет, и тогда
он готов и на воровство и на что попало, только бы их добыть. Но, несмотря
на то, что в остроге деньги были такою драгоценностью, они никогда не
залеживались у счастливца, их имеющего. Во-первых, трудно было их
сохранить, чтоб не украли или не отобрали. Если майор добирался до них, при
внезапных обысках, то немедленно отбирал. Может быть, он употреблял их на
улучшение арестантской пищи; по крайней мере они приносились к нему. Но
всего чаще их крали: ни на кого нельзя было положиться. Впоследствии у нас
открыли способ сохранять деньги с полною безопасностью. Они отдавались на
сохранение старику староверу, поступившему к нам из стародубовских слобод,
бывших когда-то Ветковцев... Но не могу утерпеть, чтоб не сказать о нем
несколько слов, хотя и отвлекаюсь от предмета.
Это был старичок лет шестидесяти, маленький, седенький. Он резко
поразил меня с первого взгляда. Он так не похож был на других арестантов:
что-то до того спокойное и тихое было в его взгляде, что, помню, я с
каким-то особенным удовольствием смотрел на его ясные, светлые глаза,
окруженные мелкими лучистыми морщинками. Часто говорил я с ним и редко
встречал такое доброе, благодушное существо в моей жизни. Прислали его за
чрезвычайно важное преступление. Между стародубовскими старообрядцами стали
появляться обращенные. Правительство сильно поощряло их и стало употреблять
все усилия для дальнейшего обращения и других несогласных. Старик, вместе с
другими фанатиками, решился "стоять за веру", как он выражался. Началась
строиться единоверческая церковь, и они сожгли ее. Как один из зачинщиков
старик сослан был в каторжную работу. Был он зажиточный, торгующий мещанин;
дома оставил жену, детей; но с твердостью пошел в ссылку, потому что в
ослеплении своем считал ее "мукою за веру". Прожив с ним некоторое время,
вы бы невольно задали себе вопрос: как мог этот смиренный, кроткий как дитя
человек быть бунтовщиком? Я несколько раз заг