лет пятидесяти, мускулист и сухощав. В лице его было что-то
лукавое и вместе веселое. В особенности замечательна была его толстая,
нижняя, отвисшая губа; она придавала его лицу что-то чрезвычайно
комическое.
- Ну, здорово ночевали! Что ж не здороваетесь? Нашим курским! -
прибавил он, усаживаясь подле обедавших свое кушанье, - хлеб да соль!
Встречайте гостя.
- Да мы, брат, не курские.
- Аль тамбовские?
- Да и не тамбовские. С нас, брат, тебе нечего взять. Ты ступай к
богатому мужику, там проси.
- В брюхе-то у меня, братцы, сегодня Иван Таскун да Марья Икотишна; а
где он, богатый мужик, живет?
- Да вон Газин богатый мужик; к нему и ступай.
- Купит, братцы, сегодня Газин, запил; весь кошель пропивает.
- Целковых двадцать есть, - заметил другой. - Выгодно, братцы,
целовальником быть.
- Что ж, не примете гостя? Ну, так похлебаем и казенного.
- Да ты ступай проси чаю. Вон баре пьют.
- Какие баре, тут нет бар; такие же, как и мы теперь, - мрачно
промолвил один, сидевший в углу арестант. До сих пор он не проговорил
слова.
- Напился бы чаю, да просить совестно: мы с амбицией! - заметил
арестант с толстой губой, добродушно смотря на нас.
- Если хотите, я вам дам, - сказал я, приглашая арестанта, - угодно?
- Угодно? Да уж как не угодно! - Он подошел к столу.
- Ишь, дома лаптем щи хлебал, а здесь чай узнал; господского питья
захотелось, - проговорил мрачный арестант.
- А разве здесь никто не пьет чаю? - спросил я его, но он не удостоил
меня ответом.
- Вот и калачи несут. Уж удостойте и калачика!
Внесли калачи. Молодой арестант нес целую связку и распродавал ее по
острогу. Калашница уступала ему десятый калач; на этот-то калач он и
рассчитывал.
- Калачи, калачи! - кричал он, входя в кухню, - московские, горячие!
Сам бы ел, да денег надо. Ну, ребята, последний калач остался: у кого мать
была?
Это воззвание к материнской любви рассмешило всех, и у него взяли
несколько калачей.
- А что, братцы, - проговорил он, - ведь Газин-то сегодня догуляется
до греха! Ей-богу! Когда гулять вздумал. Неравно осмиглазый придет.
- Спрячут. А что, крепко пьян?
- Куды! Злой, пристает.
- Ну, так догуляется до кулаков...
- Про кого они говорят? - спросил я поляка, сидевшего рядом со мною.
- Это Газин, арестант. Он торгует здесь вином. Когда наторгует денег,
тотчас же их пропивает. Он жесток и зол; впрочем, трезвый смирен; когда же
напьется, то весь наружу; на людей с ножом кидается. Тут уж его унимают.
- Как же унимают?
- На него бросаются человек десять арестантов и начинают ужасно бить,
до тех пор, пока он не лишится всех чувств, то есть бьют до полусмерти.
Тогда укладывают его на нары и накрывают полушубком.
- Да ведь они могут его убить?
- Другого бы убили, но не его. Он ужасно силен, сильнее здесь всех в
остроге и самого крепкого сложения. На другое же утро он встает совершенно
здоровый.
- Скажите, пожалуйста, - продолжал я расспрашивать поляка, - ведь вот
они тоже едят свое кушанье, а я пью чай. А между тем они смотрят, как будто
завидуют за этот чай. Что это значит?
- Это не за чай, - отвечал поляк. - Они злятся на вас за то, что вы
дворянин и на них не похожи. Многие из них желали бы к вам придраться. Им
бы очень хотелось вас оскорбить, унизить. Вы еще много увидите здесь
неприятност
лукавое и вместе веселое. В особенности замечательна была его толстая,
нижняя, отвисшая губа; она придавала его лицу что-то чрезвычайно
комическое.
- Ну, здорово ночевали! Что ж не здороваетесь? Нашим курским! -
прибавил он, усаживаясь подле обедавших свое кушанье, - хлеб да соль!
Встречайте гостя.
- Да мы, брат, не курские.
- Аль тамбовские?
- Да и не тамбовские. С нас, брат, тебе нечего взять. Ты ступай к
богатому мужику, там проси.
- В брюхе-то у меня, братцы, сегодня Иван Таскун да Марья Икотишна; а
где он, богатый мужик, живет?
- Да вон Газин богатый мужик; к нему и ступай.
- Купит, братцы, сегодня Газин, запил; весь кошель пропивает.
- Целковых двадцать есть, - заметил другой. - Выгодно, братцы,
целовальником быть.
- Что ж, не примете гостя? Ну, так похлебаем и казенного.
- Да ты ступай проси чаю. Вон баре пьют.
- Какие баре, тут нет бар; такие же, как и мы теперь, - мрачно
промолвил один, сидевший в углу арестант. До сих пор он не проговорил
слова.
- Напился бы чаю, да просить совестно: мы с амбицией! - заметил
арестант с толстой губой, добродушно смотря на нас.
- Если хотите, я вам дам, - сказал я, приглашая арестанта, - угодно?
- Угодно? Да уж как не угодно! - Он подошел к столу.
- Ишь, дома лаптем щи хлебал, а здесь чай узнал; господского питья
захотелось, - проговорил мрачный арестант.
- А разве здесь никто не пьет чаю? - спросил я его, но он не удостоил
меня ответом.
- Вот и калачи несут. Уж удостойте и калачика!
Внесли калачи. Молодой арестант нес целую связку и распродавал ее по
острогу. Калашница уступала ему десятый калач; на этот-то калач он и
рассчитывал.
- Калачи, калачи! - кричал он, входя в кухню, - московские, горячие!
Сам бы ел, да денег надо. Ну, ребята, последний калач остался: у кого мать
была?
Это воззвание к материнской любви рассмешило всех, и у него взяли
несколько калачей.
- А что, братцы, - проговорил он, - ведь Газин-то сегодня догуляется
до греха! Ей-богу! Когда гулять вздумал. Неравно осмиглазый придет.
- Спрячут. А что, крепко пьян?
- Куды! Злой, пристает.
- Ну, так догуляется до кулаков...
- Про кого они говорят? - спросил я поляка, сидевшего рядом со мною.
- Это Газин, арестант. Он торгует здесь вином. Когда наторгует денег,
тотчас же их пропивает. Он жесток и зол; впрочем, трезвый смирен; когда же
напьется, то весь наружу; на людей с ножом кидается. Тут уж его унимают.
- Как же унимают?
- На него бросаются человек десять арестантов и начинают ужасно бить,
до тех пор, пока он не лишится всех чувств, то есть бьют до полусмерти.
Тогда укладывают его на нары и накрывают полушубком.
- Да ведь они могут его убить?
- Другого бы убили, но не его. Он ужасно силен, сильнее здесь всех в
остроге и самого крепкого сложения. На другое же утро он встает совершенно
здоровый.
- Скажите, пожалуйста, - продолжал я расспрашивать поляка, - ведь вот
они тоже едят свое кушанье, а я пью чай. А между тем они смотрят, как будто
завидуют за этот чай. Что это значит?
- Это не за чай, - отвечал поляк. - Они злятся на вас за то, что вы
дворянин и на них не похожи. Многие из них желали бы к вам придраться. Им
бы очень хотелось вас оскорбить, унизить. Вы еще много увидите здесь
неприятност