поступил неправильно, говорил мне, что знал об
этом и перед расстрелянием князька, знал, что мирного должно было судить по
законам; но, несмотря на то, что знал это, он как будто никак на мог понять
своей вины настоящим образом:
- Да помилуйте! Ведь он зажег мою крепость? Что ж мне, поклониться,
что ли, ему за это! - говорил он мне, отвечая на мои возражения.
Но, несмотря на то что арестанты подсмеивались над придурью Акима
Акимыча, они все-таки уважали его за аккуратность и умелость.
Не было ремесла, которого бы не знал Аким Акимыч. Он был столяр,
сапожник, башмачник, маляр, золотильщик, слесарь, и всему этому обучился
уже в каторге. Он делал все самоучкой: взглянет раз и сделает. Он делал
тоже разные ящики, корзинки, фонарики, детские игрушки и продавал их в
городе. Таким образом, у него водились деньжонки, и он немедленно
употреблял их на лишнее белье, на подушку помягче, завел складной тюфячок.
Помещался он в одной казарме со мною и многим услужил мне в первые дни моей
каторги.
Выходя из острога на работу, арестанты строились перед кордегардией в
два ряда; спереди и сзади арестантов выстроивались конвойные солдаты с
заряженными ружьями. Являлись: инженерный офицер, кондуктор и несколько
инженерных нижних чинов, приставов над работами. Кондуктор рассчитывал
арестантов и посылал их партиями куда нужно на работу.
Вместе с другими я отправился в инженерную мастерскую. Это было
низенькое каменное здание, стоящее на большом дворе, заваленном разными
материалами. Тут была кузница, слесарня, столярная, малярная и проч. Аким
Акимыч ходил сюда и работал в малярной, варил олифу, составлял краски и
разделывал столы и мебель под орех.
В ожидании перековки я разговорился с Акимом Акимычем о первых моих
впечатлениях в остроге.
- Да-с, дворян они не любят, - заметил он, - особенно политических,
съесть рады; немудрено-с. Во-первых, вы и народ другой, на них не похожий,
а во-вторых, они все прежде были или помещичьи, или из военного звания.
Сами посудите, могут ли они вас полюбить-с? Здесь, я вам скажу, жить
трудно. А в российских арестантских ротах еще труднее-с. Вот у нас есть
оттуда, так не нахвалятся нашим острогом, точно из ада в рай перешли. Не в
работе беда-с. Говорят, там, в первом-то разряде, начальство не совершенно
военное-с, по крайней мере другим манером, чем у нас, поступает-с. Там,
говорят, ссыльный может жить своим домком. Я там не был, да так говорят-с.
Не бреют; в мундирах не ходят-с; хотя, впрочем, оно и хорошо, что у нас они
в мундирном виде и бритые; все-таки порядку больше, да и глазу приятнее-с.
Да только им-то это не нравится. Да и посмотрите, сброд-то какой-с! Иной из
кантонистов, другой из черкесов, третий из раскольников, четвертый
православный мужичок, семью, детей милых оставил на родине, пятый жид,
шестой цыган, седьмой неизвестно кто, и все-то они должны ужиться вместе во
что бы то ни стало, согласиться друг с другом, есть из одной чашки, спать
на одних нарах. Да и воля-то какая: лишний кусок можно съесть только
украдкой, всякий грош в сапоги прятать, и все только и есть, что острог да
острог... Поневоле дурь пойдет в голову.
Но это я уж знал. Мне особенно хотелось расспросить о нашем майоре.
Аким Акимыч не секретничал, и, помню, впечатление мое было не совсем
приятное.
Но еще два года мне суждено было прожить под его начальством. Все, что
рассказал мне о нем Аким Акимыч, оказалось вполне справедливым, с тою
этом и перед расстрелянием князька, знал, что мирного должно было судить по
законам; но, несмотря на то, что знал это, он как будто никак на мог понять
своей вины настоящим образом:
- Да помилуйте! Ведь он зажег мою крепость? Что ж мне, поклониться,
что ли, ему за это! - говорил он мне, отвечая на мои возражения.
Но, несмотря на то что арестанты подсмеивались над придурью Акима
Акимыча, они все-таки уважали его за аккуратность и умелость.
Не было ремесла, которого бы не знал Аким Акимыч. Он был столяр,
сапожник, башмачник, маляр, золотильщик, слесарь, и всему этому обучился
уже в каторге. Он делал все самоучкой: взглянет раз и сделает. Он делал
тоже разные ящики, корзинки, фонарики, детские игрушки и продавал их в
городе. Таким образом, у него водились деньжонки, и он немедленно
употреблял их на лишнее белье, на подушку помягче, завел складной тюфячок.
Помещался он в одной казарме со мною и многим услужил мне в первые дни моей
каторги.
Выходя из острога на работу, арестанты строились перед кордегардией в
два ряда; спереди и сзади арестантов выстроивались конвойные солдаты с
заряженными ружьями. Являлись: инженерный офицер, кондуктор и несколько
инженерных нижних чинов, приставов над работами. Кондуктор рассчитывал
арестантов и посылал их партиями куда нужно на работу.
Вместе с другими я отправился в инженерную мастерскую. Это было
низенькое каменное здание, стоящее на большом дворе, заваленном разными
материалами. Тут была кузница, слесарня, столярная, малярная и проч. Аким
Акимыч ходил сюда и работал в малярной, варил олифу, составлял краски и
разделывал столы и мебель под орех.
В ожидании перековки я разговорился с Акимом Акимычем о первых моих
впечатлениях в остроге.
- Да-с, дворян они не любят, - заметил он, - особенно политических,
съесть рады; немудрено-с. Во-первых, вы и народ другой, на них не похожий,
а во-вторых, они все прежде были или помещичьи, или из военного звания.
Сами посудите, могут ли они вас полюбить-с? Здесь, я вам скажу, жить
трудно. А в российских арестантских ротах еще труднее-с. Вот у нас есть
оттуда, так не нахвалятся нашим острогом, точно из ада в рай перешли. Не в
работе беда-с. Говорят, там, в первом-то разряде, начальство не совершенно
военное-с, по крайней мере другим манером, чем у нас, поступает-с. Там,
говорят, ссыльный может жить своим домком. Я там не был, да так говорят-с.
Не бреют; в мундирах не ходят-с; хотя, впрочем, оно и хорошо, что у нас они
в мундирном виде и бритые; все-таки порядку больше, да и глазу приятнее-с.
Да только им-то это не нравится. Да и посмотрите, сброд-то какой-с! Иной из
кантонистов, другой из черкесов, третий из раскольников, четвертый
православный мужичок, семью, детей милых оставил на родине, пятый жид,
шестой цыган, седьмой неизвестно кто, и все-то они должны ужиться вместе во
что бы то ни стало, согласиться друг с другом, есть из одной чашки, спать
на одних нарах. Да и воля-то какая: лишний кусок можно съесть только
украдкой, всякий грош в сапоги прятать, и все только и есть, что острог да
острог... Поневоле дурь пойдет в голову.
Но это я уж знал. Мне особенно хотелось расспросить о нашем майоре.
Аким Акимыч не секретничал, и, помню, впечатление мое было не совсем
приятное.
Но еще два года мне суждено было прожить под его начальством. Все, что
рассказал мне о нем Аким Акимыч, оказалось вполне справедливым, с тою