.
Несмотря на то, что те уже лишены всех своих прав состояния и вполне
сравнены с остальными арестантами, - арестанты никогда не признают их
своими товарищами. Это делается даже не по сознательному предубеждению, а
так, совершенно искренно, бессознательно. Они искренно признавали нас за
дворян, несмотря на то, что сами же любили дразнить нас нашим падением.
- Нет, теперь полно! постой! Бывало, Петр через Москву прет, а нынче
Петр веревки вьет, - и проч. и проч. любезности.
Они с любовью смотрели на наши страдания, которые мы старались им не
показывать. Особенно доставалось нам сначала на работе, за то, что в нас не
было столько силы, как в них, и что мы не могли им вполне помогать. Нет
ничего труднее, как войти к народу в доверенность (и особенно к такому
народу) и заслужить его любовь.
В каторге было несколько человек из дворян. Во-первых, человек пять
поляков. Об них я поговорю когда-нибудь особо. Каторжные страшно не любили
поляков, даже больше, чем ссыльных из русских дворян. Поляки (я говорю об
одних политических преступниках) были с ними как-то утонченно, обидно
вежливы, крайне несообщительны и никак не могли скрыть перед арестантами
своего к ним отвращения, а те понимали это очень хорошо и платили той же
монетою.
Мне надо было почти два года прожить в остроге, чтоб приобрести
расположение некоторых из каторжных. Но большая часть из них наконец меня
полюбила и признала за "хорошего" человека.
Из русских дворян, кроме меня, было четверо. Один - низкое и
подленькое создание, страшно развращенное, шпион и доносчик по ремеслу. Я
слышал о нем еще до прихода в острог и с первых же дней прервал с ним
всякие отношения. Другой - тот самый отцеубийца, о котором я уже говорил в
своих записках. Третий был Аким Акимыч; редко видал я такого чудака, как
этот Аким Акимыч. Резко отпечатался он в моей памяти. Был он высок,
худощав, слабоумен, ужасно безграмотен, чрезвычайный резонер и аккуратен,
как немец. Каторжные смеялись над ним; но некоторые даже боялись с ним
связываться за придирчивый, взыскательный и вздорный его характер. Он с
первого шагу стал с ними запанибрата, ругался с ними, даже дрался. Честен
он был феноменально. Заметит несправедливость и тотчас же ввяжется, хоть бы
не его было дело. Наивен до крайности: он, например, бранясь с арестантами,
корил их иногда за то, что они были воры, и серьезно убеждал их не
воровать. Служил он на Кавказе прапорщиком. Мы сошлись с ним с первого же
дня, и он тотчас же рассказал мне свое дело. Начал он на Кавказе же, с
юнкеров, по пехотному полку, долго тянул лямку, наконец был произведен в
офицеры и отправлен в какое-то укрепление старшим начальником. Один
соседний мирной князек зажег его крепость и сделал на нее ночное нападение;
оно не удалось. Аким Акимыч схитрил и не показал даже виду, что знает, кто
злоумышленник. Дело свалили на немирных, а через месяц Аким Акимыч зазвал
князька к себе по-дружески в гости. Тот приехал, ничего не подозревая. Аким
Акимыч выстроил свой отряд; уличал и укорял князька всенародно; доказал
ему, что крепости зажигать стыдно. Тут же прочел ему самое подробное
наставление, как должно мирному князю вести себя вперед, и, в заключение,
расстрелял его, о чем немедленно и донес начальству со всеми подробностями.
За все это его судили, приговорили к смертной казни, но смягчили приговор и
сослали в Сибирь, в каторгу второго разряда, в крепостях, на двенадцать
лет. Он вполне сознавал, что
Несмотря на то, что те уже лишены всех своих прав состояния и вполне
сравнены с остальными арестантами, - арестанты никогда не признают их
своими товарищами. Это делается даже не по сознательному предубеждению, а
так, совершенно искренно, бессознательно. Они искренно признавали нас за
дворян, несмотря на то, что сами же любили дразнить нас нашим падением.
- Нет, теперь полно! постой! Бывало, Петр через Москву прет, а нынче
Петр веревки вьет, - и проч. и проч. любезности.
Они с любовью смотрели на наши страдания, которые мы старались им не
показывать. Особенно доставалось нам сначала на работе, за то, что в нас не
было столько силы, как в них, и что мы не могли им вполне помогать. Нет
ничего труднее, как войти к народу в доверенность (и особенно к такому
народу) и заслужить его любовь.
В каторге было несколько человек из дворян. Во-первых, человек пять
поляков. Об них я поговорю когда-нибудь особо. Каторжные страшно не любили
поляков, даже больше, чем ссыльных из русских дворян. Поляки (я говорю об
одних политических преступниках) были с ними как-то утонченно, обидно
вежливы, крайне несообщительны и никак не могли скрыть перед арестантами
своего к ним отвращения, а те понимали это очень хорошо и платили той же
монетою.
Мне надо было почти два года прожить в остроге, чтоб приобрести
расположение некоторых из каторжных. Но большая часть из них наконец меня
полюбила и признала за "хорошего" человека.
Из русских дворян, кроме меня, было четверо. Один - низкое и
подленькое создание, страшно развращенное, шпион и доносчик по ремеслу. Я
слышал о нем еще до прихода в острог и с первых же дней прервал с ним
всякие отношения. Другой - тот самый отцеубийца, о котором я уже говорил в
своих записках. Третий был Аким Акимыч; редко видал я такого чудака, как
этот Аким Акимыч. Резко отпечатался он в моей памяти. Был он высок,
худощав, слабоумен, ужасно безграмотен, чрезвычайный резонер и аккуратен,
как немец. Каторжные смеялись над ним; но некоторые даже боялись с ним
связываться за придирчивый, взыскательный и вздорный его характер. Он с
первого шагу стал с ними запанибрата, ругался с ними, даже дрался. Честен
он был феноменально. Заметит несправедливость и тотчас же ввяжется, хоть бы
не его было дело. Наивен до крайности: он, например, бранясь с арестантами,
корил их иногда за то, что они были воры, и серьезно убеждал их не
воровать. Служил он на Кавказе прапорщиком. Мы сошлись с ним с первого же
дня, и он тотчас же рассказал мне свое дело. Начал он на Кавказе же, с
юнкеров, по пехотному полку, долго тянул лямку, наконец был произведен в
офицеры и отправлен в какое-то укрепление старшим начальником. Один
соседний мирной князек зажег его крепость и сделал на нее ночное нападение;
оно не удалось. Аким Акимыч схитрил и не показал даже виду, что знает, кто
злоумышленник. Дело свалили на немирных, а через месяц Аким Акимыч зазвал
князька к себе по-дружески в гости. Тот приехал, ничего не подозревая. Аким
Акимыч выстроил свой отряд; уличал и укорял князька всенародно; доказал
ему, что крепости зажигать стыдно. Тут же прочел ему самое подробное
наставление, как должно мирному князю вести себя вперед, и, в заключение,
расстрелял его, о чем немедленно и донес начальству со всеми подробностями.
За все это его судили, приговорили к смертной казни, но смягчили приговор и
сослали в Сибирь, в каторгу второго разряда, в крепостях, на двенадцать
лет. Он вполне сознавал, что