Я сел подле них. Справа меня разговаривали два степенные арестанта,
видимо стараясь друг перед другом сохранить свою важность.
- У меня небось не украдут, - говорил один, - я, брат, сам боюсь, как
бы чего не украсть.
- Ну, да и меня голой рукой не бери: обожгу.
- Да чего обожжешь-то! Такой же варнак; больше и названья нам нет...
она тебя оберет, да и не поклонится. Тут, брат, и моя копеечка умылась.
Намедни сама пришла. Куда с ней деться? Начал проситься к Федьке-палачу; у
него еще в форштадте дом стоял, у Соломонки-паршивого, у жида купил, вот
еще который потом удавился...
- Знаю. Он у нас в третьем годе в целовальниках сидел, а по прозвищу
Гришка - темный кабак. Знаю.
- А вот и не знаешь; это другой темный кабак.
- Как не другой! Знать, ты толсто знаешь! Да я тебе столько
посредственников приведу...
- Приведешь! Ты откуда, а я чей?
- Чей! Да я вот тебя и бивал, да не хвастаю, а то еще чей!
- Ты бивал! Да кто меня прибьет, еще тот не родился; а кто бивал, тот
в земле лежит.
- Чума бендерская!
- Чтоб те язвила язва сибирская!
- Чтоб с тобою говорила турецкая сабля!..
И пошла ругань.
- Ну-ну-ну! Загалдели! - закричали кругом. - На воле не умели жить;
рады, что здесь до чистяка добрались...
Тотчас уймут. Ругаться, "колотить" языком позволяется. Это отчасти и
развлечение для всех. Но до драки не всегда допустят, и только разве в
исключительном случае враги подерутся. О драке донесут майору; начнутся
розыски, приедет сам майор, - одним словом, всем нехорошо будет, а
потому-то драка и не допускается. Да и сами враги ругаются больше для
развлечения, для упражнения в слоге. Нередко сами себя обманывают, начинают
с страшной горячкой, остервенением... думаешь: вот бросятся друг на друга;
ничуть не бывало: дойдут до известной точки и тотчас расходятся. Все это
меня сначала чрезвычайно удивляло. Я нарочно привел здесь пример самых
обыкновенных каторжных разговоров. Не мог я представить себе сперва, как
можно ругаться из удовольствия, находить в этом забаву, милое упражнение,
приятность? Впрочем, не надо забывать и тщеславия. Диалектик-ругатель был в
уважении. Ему только что не аплодировали, как актеру.
Еще вчера с вечера заметил я, что на меня смотрят косо.
Я уже поймал несколько мрачных взглядов. Напротив, другие арестанты
ходили около меня, подозревая, что я принес с собой деньги. Они тотчас же
стали подслуживаться: начали учить меня, как носить новые кандалы; достали
мне, конечно за деньги, сундучок с замком, чтоб спрятать в него уже
выданные мне казенные вещи и несколько моего белья, которое я принес в
острог. На другой же день они у меня его украли и пропили. Один из них
сделался впоследствии преданнейшим мне человеком, хотя и не переставал
обкрадывать меня при всяком удобном случае. Он делал это без всякого
смущения, почти бессознательно, как будто по обязанности, и на него
невозможно было сердиться.
Между прочим, они научили меня, что должно иметь свой чай, что не худо
мне завести и чайник, а покамест достали мне на подержание чужой и
рекомендовали мне кашевара, говоря, что копеек за тридцать в месяц он будет
стряпать мне что угодно, если я пожелаю есть особо и покупать себе
провиант... Разумеется, они заняли у меня денег, и каждый из них в один
первый день приходил занимать раза по три.
На бывших дворян в каторге вообще смотрят мрачно и неблагосклонно
видимо стараясь друг перед другом сохранить свою важность.
- У меня небось не украдут, - говорил один, - я, брат, сам боюсь, как
бы чего не украсть.
- Ну, да и меня голой рукой не бери: обожгу.
- Да чего обожжешь-то! Такой же варнак; больше и названья нам нет...
она тебя оберет, да и не поклонится. Тут, брат, и моя копеечка умылась.
Намедни сама пришла. Куда с ней деться? Начал проситься к Федьке-палачу; у
него еще в форштадте дом стоял, у Соломонки-паршивого, у жида купил, вот
еще который потом удавился...
- Знаю. Он у нас в третьем годе в целовальниках сидел, а по прозвищу
Гришка - темный кабак. Знаю.
- А вот и не знаешь; это другой темный кабак.
- Как не другой! Знать, ты толсто знаешь! Да я тебе столько
посредственников приведу...
- Приведешь! Ты откуда, а я чей?
- Чей! Да я вот тебя и бивал, да не хвастаю, а то еще чей!
- Ты бивал! Да кто меня прибьет, еще тот не родился; а кто бивал, тот
в земле лежит.
- Чума бендерская!
- Чтоб те язвила язва сибирская!
- Чтоб с тобою говорила турецкая сабля!..
И пошла ругань.
- Ну-ну-ну! Загалдели! - закричали кругом. - На воле не умели жить;
рады, что здесь до чистяка добрались...
Тотчас уймут. Ругаться, "колотить" языком позволяется. Это отчасти и
развлечение для всех. Но до драки не всегда допустят, и только разве в
исключительном случае враги подерутся. О драке донесут майору; начнутся
розыски, приедет сам майор, - одним словом, всем нехорошо будет, а
потому-то драка и не допускается. Да и сами враги ругаются больше для
развлечения, для упражнения в слоге. Нередко сами себя обманывают, начинают
с страшной горячкой, остервенением... думаешь: вот бросятся друг на друга;
ничуть не бывало: дойдут до известной точки и тотчас расходятся. Все это
меня сначала чрезвычайно удивляло. Я нарочно привел здесь пример самых
обыкновенных каторжных разговоров. Не мог я представить себе сперва, как
можно ругаться из удовольствия, находить в этом забаву, милое упражнение,
приятность? Впрочем, не надо забывать и тщеславия. Диалектик-ругатель был в
уважении. Ему только что не аплодировали, как актеру.
Еще вчера с вечера заметил я, что на меня смотрят косо.
Я уже поймал несколько мрачных взглядов. Напротив, другие арестанты
ходили около меня, подозревая, что я принес с собой деньги. Они тотчас же
стали подслуживаться: начали учить меня, как носить новые кандалы; достали
мне, конечно за деньги, сундучок с замком, чтоб спрятать в него уже
выданные мне казенные вещи и несколько моего белья, которое я принес в
острог. На другой же день они у меня его украли и пропили. Один из них
сделался впоследствии преданнейшим мне человеком, хотя и не переставал
обкрадывать меня при всяком удобном случае. Он делал это без всякого
смущения, почти бессознательно, как будто по обязанности, и на него
невозможно было сердиться.
Между прочим, они научили меня, что должно иметь свой чай, что не худо
мне завести и чайник, а покамест достали мне на подержание чужой и
рекомендовали мне кашевара, говоря, что копеек за тридцать в месяц он будет
стряпать мне что угодно, если я пожелаю есть особо и покупать себе
провиант... Разумеется, они заняли у меня денег, и каждый из них в один
первый день приходил занимать раза по три.
На бывших дворян в каторге вообще смотрят мрачно и неблагосклонно