нию. Уж как, например,
ему хотелось добраться до М-го, которого он ненавидел через наговоры А-ва,
но он никак не мог его высечь, хотя и искал предлога, гнал его и
подыскивался к нему. Об истории Ж-го скоро узнал весь город, и общее мнение
было против майора; многие ему выговаривали, иные даже с неприятностями.
Вспоминаю теперь и мою первую встречу с плац-майором. Нас, то есть меня и
другого ссыльного из дворян, с которым я вместе вступил в каторгу, напугали
еще в Тобольске рассказами о неприятном характере этого человека. Бывшие
там в это время старинные двадцатипятилетние ссыльные из дворян,
встретившие нас с глубокой симпатией и имевшие с нами сношения все время,
как мы сидели на пересыльном дворе, предостерегали нас от будущего
командира нашего и обещались сделать все, что только могут, через знакомых
людей, чтоб защитить нас от его преследования. В самом деле, три дочери
генерал-губернатора, приехавшие из России и гостившие в то время у отца,
получили от них письма и, кажется, говорили ему в нашу пользу. Но что он
мог сделать? Он только сказал майору, чтоб он был несколько поразборчивее.
Часу в третьем пополудни мы, то есть я и товарищ мой, прибыли в этот город,
и конвойные прямо повели нас к нашему повелителю. Мы стояли в передней,
ожидая его. Между тем уже послали за острожным унтер-офицером. Как только
явился он, вышел и плац-майор. Багровое, угреватое и злое лицо его
произвело на нас чрезвычайно тоскливое впечатление: точно злой паук выбежал
на бедную муху, попавшуюся в его паутину.
- Как тебя зовут? - спросил он моего товарища. Он говорил скоро,
резко, отрывисто и, очевидно, хотел произвести на нас впечатление.
- Такой-то.
- Тебя? - продолжал он, обращаясь ко мне, уставив на меня свои очки.
- Такой-то.
- Унтер-офицер! сейчас их в острог, выбрить в кордегардии
по-гражданскому, немедленно, половину головы; кандалы перековать завтра же.
Это какие шинели? откуда получили? - спросил он вдруг, обратив внимание на
серые капоты с желтыми кругами на спинах, выданные нам в Тобольске и в
которых мы предстали пред его светлые очи. - Это новая форма! Это, верно,
какая-нибудь новая форма... Еще проектируется... из Петербурга... - говорил
он, повертывая нас поочередно. - С ними нет ничего? - спросил он вдруг
конвоировавшего нас жандарма.
- Собственная одежда есть, ваше высокоблагородие, - отвечал жандарм,
как-то мгновенно вытянувшись, даже с небольшим вздрагивание. Его все знали,
все о нем слышали, он всех пугал.
- Все отобрать. Отдать им только одно белье, и то белое, а цветное,
если есть, отобрать. Остальное все продать с аукциона. Деньги записать в
приход. Арестант не имеет собственности, - продолжал он, строго посмотрев
на нас. - Смотрите же, вести себя хорошо! чтоб я не слыхал! Не то...
телес-ным на-казанием! За малейший проступок - р-р-розги!..
Весь этот вечер я с непривычки был почти болен от этого приема.
Впрочем, впечатление усилилось и тем, что я увидел в остроге; но о
вступлении моем в острог я уже рассказывал.
Я упомянул сейчас, что нам не делали и не смели делать никакой
поблажки, никакого облегчения перед прочими арестантами в работе. Но один
раз, однако, попробовали сделать: я и Б-кий целых три месяца ходили в
инженерную канцелярию в качестве писарей. Но это сделали шито-крыто, и
сделало инженерное начальство. То есть прочие все, пожалуй, кому надо было,
знали, но делали вид, что не знали. Это случилось еще при кома
ему хотелось добраться до М-го, которого он ненавидел через наговоры А-ва,
но он никак не мог его высечь, хотя и искал предлога, гнал его и
подыскивался к нему. Об истории Ж-го скоро узнал весь город, и общее мнение
было против майора; многие ему выговаривали, иные даже с неприятностями.
Вспоминаю теперь и мою первую встречу с плац-майором. Нас, то есть меня и
другого ссыльного из дворян, с которым я вместе вступил в каторгу, напугали
еще в Тобольске рассказами о неприятном характере этого человека. Бывшие
там в это время старинные двадцатипятилетние ссыльные из дворян,
встретившие нас с глубокой симпатией и имевшие с нами сношения все время,
как мы сидели на пересыльном дворе, предостерегали нас от будущего
командира нашего и обещались сделать все, что только могут, через знакомых
людей, чтоб защитить нас от его преследования. В самом деле, три дочери
генерал-губернатора, приехавшие из России и гостившие в то время у отца,
получили от них письма и, кажется, говорили ему в нашу пользу. Но что он
мог сделать? Он только сказал майору, чтоб он был несколько поразборчивее.
Часу в третьем пополудни мы, то есть я и товарищ мой, прибыли в этот город,
и конвойные прямо повели нас к нашему повелителю. Мы стояли в передней,
ожидая его. Между тем уже послали за острожным унтер-офицером. Как только
явился он, вышел и плац-майор. Багровое, угреватое и злое лицо его
произвело на нас чрезвычайно тоскливое впечатление: точно злой паук выбежал
на бедную муху, попавшуюся в его паутину.
- Как тебя зовут? - спросил он моего товарища. Он говорил скоро,
резко, отрывисто и, очевидно, хотел произвести на нас впечатление.
- Такой-то.
- Тебя? - продолжал он, обращаясь ко мне, уставив на меня свои очки.
- Такой-то.
- Унтер-офицер! сейчас их в острог, выбрить в кордегардии
по-гражданскому, немедленно, половину головы; кандалы перековать завтра же.
Это какие шинели? откуда получили? - спросил он вдруг, обратив внимание на
серые капоты с желтыми кругами на спинах, выданные нам в Тобольске и в
которых мы предстали пред его светлые очи. - Это новая форма! Это, верно,
какая-нибудь новая форма... Еще проектируется... из Петербурга... - говорил
он, повертывая нас поочередно. - С ними нет ничего? - спросил он вдруг
конвоировавшего нас жандарма.
- Собственная одежда есть, ваше высокоблагородие, - отвечал жандарм,
как-то мгновенно вытянувшись, даже с небольшим вздрагивание. Его все знали,
все о нем слышали, он всех пугал.
- Все отобрать. Отдать им только одно белье, и то белое, а цветное,
если есть, отобрать. Остальное все продать с аукциона. Деньги записать в
приход. Арестант не имеет собственности, - продолжал он, строго посмотрев
на нас. - Смотрите же, вести себя хорошо! чтоб я не слыхал! Не то...
телес-ным на-казанием! За малейший проступок - р-р-розги!..
Весь этот вечер я с непривычки был почти болен от этого приема.
Впрочем, впечатление усилилось и тем, что я увидел в остроге; но о
вступлении моем в острог я уже рассказывал.
Я упомянул сейчас, что нам не делали и не смели делать никакой
поблажки, никакого облегчения перед прочими арестантами в работе. Но один
раз, однако, попробовали сделать: я и Б-кий целых три месяца ходили в
инженерную канцелярию в качестве писарей. Но это сделали шито-крыто, и
сделало инженерное начальство. То есть прочие все, пожалуй, кому надо было,
знали, но делали вид, что не знали. Это случилось еще при кома