ли бородами, так что
когда их прямо привели к плац-майору, то он пришел в бешеное негодование на
такое нарушение субординации, в чем, впрочем, они вовсе не были виноваты.
- В каком они виде! - заревел он. - Это бродяги, разбойники!
Ж-кий, тогда еще плохо понимавший по-русски и подумавший, что их
спрашивают: кто они такие? бродяги или разбойники? - отвечал:
- Мы не бродяги, политические преступники.
- Ка-а-к! Ты грубить? грубить! - заревел майор. - В кордегардию! сто
розог, сей же час, сию же минуту!
Старика наказали. Он лег под розги беспрекословно, закусил себе зубами
руку и вытерпел наказание без малейшего крика или стона, не шевелясь. Б-кий
и Т-кий тем временем уже вошли в острог, где М-кий уже поджидал их у ворот
и прямо бросился к ним на шею, хотя до сих пор никогда их не видывал.
Взволнованные от майорского приема, они рассказывали ему все о Ж-ком.
Помню, как М-кий мне рассказывал об этом: "Я был вне себя, - говорил он, -
я не понимал, что со мною делается, и дрожал, как в ознобе. Я ждал Ж-го у
ворот. Он должен был прийти прямо из кордегардии, где его наказывали. Вдруг
отворилась калитка: Ж-кий, не глядя ни на кого, с бледным лицом и с
дрожавшими бледными губами, прошел между собравшихся на дворе каторжных,
уже узнавших, что наказывают дворянина, вошел в казарму, прямо к своему
месту, и, ни слова не говоря, стал на колени и начал молиться богу.
Каторжные были поражены и даже растроганы. "Как увидал я этого старика, -
говорил М-кий, - седого, оставившего у себя на родине жену, детей, как
увидал я его на коленях, позорно наказанного и молящегося, - я бросился за
казармы и целых два часа был как без памяти; я был в исступлении..."
Каторжные стали очень уважать Ж-го с этих пор и обходились с ним всегда
почтительно. Им особенно понравилось, что он не кричал под розгами.
Надобно, однако ж, сказать всю правду: по этому примеру отнюдь нельзя
судить об обращении начальства в Сибири с ссыльными из дворян, кто бы они
ни были, эти ссыльные, русские или поляки. Этот пример только показывает,
что можно нарваться на лихого человека, и, конечно, будь этот лихой человек
где-нибудь отдельным и старшим командиром, то участь ссыльного, в случае,
если б его особенно невзлюбил этот лихой командир, была бы очень плохо
обеспечена. Но нельзя не признаться, что самое высшее начальство в Сибири,
от которого зависит тон и настрой всех прочих командиров, насчет ссыльных
дворян очень разборчиво и даже в иных случаях норовит дать им поблажку в
сравнении с остальными каторжными, из простонародия. Причины тому ясные:
эти высшие начальники, во-первых, сами дворяне; во-вторых, случалось еще
прежде, что некоторые из дворян не ложились под розги и бросались на
исполнителей, отчего происходили ужасы; а в-третьих, и, мне кажется, это
главное, уже давно, еще лет тридцать пять тому назад, в Сибирь явилась
вдруг, разом, большая масса ссыльных дворян, и эти-то ссыльные в
продолжение тридцати лет умели поставить и зарекомендовать себя так по всей
Сибири, что начальство уже по старинной, преемственной привычке поневоле
глядело в мое время на дворян-преступников известного разряда иными
глазами, чем на всех других ссыльных. Вслед за высшим начальством привыкли
глядеть такими же глазами и низшие командиры, разумеется заимствуя этот
взгляд и тон свыше, повинуясь, подчиняясь ему. Впрочем, многие из этих
низших командиров глядело тупо, критиковали про себя высшие распоряжения и
очень, очень
когда их прямо привели к плац-майору, то он пришел в бешеное негодование на
такое нарушение субординации, в чем, впрочем, они вовсе не были виноваты.
- В каком они виде! - заревел он. - Это бродяги, разбойники!
Ж-кий, тогда еще плохо понимавший по-русски и подумавший, что их
спрашивают: кто они такие? бродяги или разбойники? - отвечал:
- Мы не бродяги, политические преступники.
- Ка-а-к! Ты грубить? грубить! - заревел майор. - В кордегардию! сто
розог, сей же час, сию же минуту!
Старика наказали. Он лег под розги беспрекословно, закусил себе зубами
руку и вытерпел наказание без малейшего крика или стона, не шевелясь. Б-кий
и Т-кий тем временем уже вошли в острог, где М-кий уже поджидал их у ворот
и прямо бросился к ним на шею, хотя до сих пор никогда их не видывал.
Взволнованные от майорского приема, они рассказывали ему все о Ж-ком.
Помню, как М-кий мне рассказывал об этом: "Я был вне себя, - говорил он, -
я не понимал, что со мною делается, и дрожал, как в ознобе. Я ждал Ж-го у
ворот. Он должен был прийти прямо из кордегардии, где его наказывали. Вдруг
отворилась калитка: Ж-кий, не глядя ни на кого, с бледным лицом и с
дрожавшими бледными губами, прошел между собравшихся на дворе каторжных,
уже узнавших, что наказывают дворянина, вошел в казарму, прямо к своему
месту, и, ни слова не говоря, стал на колени и начал молиться богу.
Каторжные были поражены и даже растроганы. "Как увидал я этого старика, -
говорил М-кий, - седого, оставившего у себя на родине жену, детей, как
увидал я его на коленях, позорно наказанного и молящегося, - я бросился за
казармы и целых два часа был как без памяти; я был в исступлении..."
Каторжные стали очень уважать Ж-го с этих пор и обходились с ним всегда
почтительно. Им особенно понравилось, что он не кричал под розгами.
Надобно, однако ж, сказать всю правду: по этому примеру отнюдь нельзя
судить об обращении начальства в Сибири с ссыльными из дворян, кто бы они
ни были, эти ссыльные, русские или поляки. Этот пример только показывает,
что можно нарваться на лихого человека, и, конечно, будь этот лихой человек
где-нибудь отдельным и старшим командиром, то участь ссыльного, в случае,
если б его особенно невзлюбил этот лихой командир, была бы очень плохо
обеспечена. Но нельзя не признаться, что самое высшее начальство в Сибири,
от которого зависит тон и настрой всех прочих командиров, насчет ссыльных
дворян очень разборчиво и даже в иных случаях норовит дать им поблажку в
сравнении с остальными каторжными, из простонародия. Причины тому ясные:
эти высшие начальники, во-первых, сами дворяне; во-вторых, случалось еще
прежде, что некоторые из дворян не ложились под розги и бросались на
исполнителей, отчего происходили ужасы; а в-третьих, и, мне кажется, это
главное, уже давно, еще лет тридцать пять тому назад, в Сибирь явилась
вдруг, разом, большая масса ссыльных дворян, и эти-то ссыльные в
продолжение тридцати лет умели поставить и зарекомендовать себя так по всей
Сибири, что начальство уже по старинной, преемственной привычке поневоле
глядело в мое время на дворян-преступников известного разряда иными
глазами, чем на всех других ссыльных. Вслед за высшим начальством привыкли
глядеть такими же глазами и низшие командиры, разумеется заимствуя этот
взгляд и тон свыше, повинуясь, подчиняясь ему. Впрочем, многие из этих
низших командиров глядело тупо, критиковали про себя высшие распоряжения и
очень, очень