рады бы были, если б им только не мешали распорядиться
по-своему. Но им не совсем это позволяли. Я имею твердое основание так
думать, и вот почему. Второй разряд каторги, в котором я находился и
состоявший из крепостных арестантов под военным начальством, был
несравненно тяжеле остальных двух разрядов, то есть третьего (заводского) и
первого (в рудниках). Тяжеле он был не только для дворян, но и для всех
арестантов именно потому, что начальство и устройство этого разряда - все
военное, очень похожее на арестантские роты в России. Военное начальство
строже, порядки теснее, всегда в цепях, всегда под конвоем, всегда под
замком: а этого нет в такой силе в первых двух разрядах. Так по крайней
мере говорили все наши арестанты, а между ними были знатоки дела. Они все с
радостью пошли бы в первый разряд, считающийся в законах тягчайшим, и даже
много раз мечтали об этом. Об арестантских же ротах в России все наши,
которые были там, говорили с ужасом и уверяли, что во всей России нет
тяжеле места, как арестантские роты по крепостям, и что в Сибири рай
сравнительно с тамошней жизнью. Следовательно, если при таком строгом
содержании, как в нашем остроге, при военном начальстве, на глазах самого
генерал-губернатора, и, наконец, ввиду таких случаев (иногда бывавших), что
некоторые посторонние, но официозные люди, по злобе или по ревности у
службе, готовы были тайком донести куда следует, что такого-то, дескать,
разряда преступникам такие-то неблагонамеренные командиры дают поблажку, -
если в таком месте, говорю я, на преступников-дворян смотрели несколько
другими глазами, чем на остальных каторжных, то тем более смотрели на них
гораздо льготнее в первом и третьем разряде. Следственно, по тому месту,
где я был, мне кажется, я могу судить в этом отношении и о всей Сибири. Все
слухи и рассказы, доходившие до меня на этот счет от ссыльных первого и
третьего разрядов, подтверждали мое заключение. В самом деле, на всех нас,
дворян, в нашем острога начальство смотрело внимательнее и осторожнее.
Поблажки нам насчет работы и содержания не было решительно никакой: те же
работы, те же кандалы, те же замки - одним словом, все то же самое, что и у
всех арестантов. Да и облегчить-то нельзя было. Я знаю, что в этом городе в
то недавнее давнопрошедшее время было столько доносчиков, столько интриг,
столько рывших друг другу яму, что начальство, естественно, боялось доноса.
А уж чего страшнее было в то время доноса о том, что известного разряда
преступникам дают поблажку! Итак, всякий побаивался, и мы жили наравне со
всеми каторжными, но относительно телесного наказания было некоторое
исключение. Правда, нас бы чрезвычайно удобно высекли, если б мы заслужили
это, то есть проступились в чем-нибудь. Этого требовал долг службы и
равенства - перед телесным наказанием. Но так, зря, легкомысленно нас
все-таки бы не высекли, а с простыми арестантами такого рода легкомысленное
обращение, разумеется, случалось, особенно при некоторых субалтерных
командирах и охотниках распорядиться и внушить при всяком удобном случае.
Нам известно было, что комендант, узнав об истории с стариком Ж-ким, очень
вознегодовал на майора и внушил ему, чтоб он на будущее время изволил
держать руки покороче. Так рассказывали мне все. Знали тоже у нас, что сам
генерал-губернатор, доверявший нашему майору и отчасти любивший его как
исполнителя и человека с некоторыми способностями, узнав про эту историю,
тоже выговаривал ему. И майор наш принял это к сведе
по-своему. Но им не совсем это позволяли. Я имею твердое основание так
думать, и вот почему. Второй разряд каторги, в котором я находился и
состоявший из крепостных арестантов под военным начальством, был
несравненно тяжеле остальных двух разрядов, то есть третьего (заводского) и
первого (в рудниках). Тяжеле он был не только для дворян, но и для всех
арестантов именно потому, что начальство и устройство этого разряда - все
военное, очень похожее на арестантские роты в России. Военное начальство
строже, порядки теснее, всегда в цепях, всегда под конвоем, всегда под
замком: а этого нет в такой силе в первых двух разрядах. Так по крайней
мере говорили все наши арестанты, а между ними были знатоки дела. Они все с
радостью пошли бы в первый разряд, считающийся в законах тягчайшим, и даже
много раз мечтали об этом. Об арестантских же ротах в России все наши,
которые были там, говорили с ужасом и уверяли, что во всей России нет
тяжеле места, как арестантские роты по крепостям, и что в Сибири рай
сравнительно с тамошней жизнью. Следовательно, если при таком строгом
содержании, как в нашем остроге, при военном начальстве, на глазах самого
генерал-губернатора, и, наконец, ввиду таких случаев (иногда бывавших), что
некоторые посторонние, но официозные люди, по злобе или по ревности у
службе, готовы были тайком донести куда следует, что такого-то, дескать,
разряда преступникам такие-то неблагонамеренные командиры дают поблажку, -
если в таком месте, говорю я, на преступников-дворян смотрели несколько
другими глазами, чем на остальных каторжных, то тем более смотрели на них
гораздо льготнее в первом и третьем разряде. Следственно, по тому месту,
где я был, мне кажется, я могу судить в этом отношении и о всей Сибири. Все
слухи и рассказы, доходившие до меня на этот счет от ссыльных первого и
третьего разрядов, подтверждали мое заключение. В самом деле, на всех нас,
дворян, в нашем острога начальство смотрело внимательнее и осторожнее.
Поблажки нам насчет работы и содержания не было решительно никакой: те же
работы, те же кандалы, те же замки - одним словом, все то же самое, что и у
всех арестантов. Да и облегчить-то нельзя было. Я знаю, что в этом городе в
то недавнее давнопрошедшее время было столько доносчиков, столько интриг,
столько рывших друг другу яму, что начальство, естественно, боялось доноса.
А уж чего страшнее было в то время доноса о том, что известного разряда
преступникам дают поблажку! Итак, всякий побаивался, и мы жили наравне со
всеми каторжными, но относительно телесного наказания было некоторое
исключение. Правда, нас бы чрезвычайно удобно высекли, если б мы заслужили
это, то есть проступились в чем-нибудь. Этого требовал долг службы и
равенства - перед телесным наказанием. Но так, зря, легкомысленно нас
все-таки бы не высекли, а с простыми арестантами такого рода легкомысленное
обращение, разумеется, случалось, особенно при некоторых субалтерных
командирах и охотниках распорядиться и внушить при всяком удобном случае.
Нам известно было, что комендант, узнав об истории с стариком Ж-ким, очень
вознегодовал на майора и внушил ему, чтоб он на будущее время изволил
держать руки покороче. Так рассказывали мне все. Знали тоже у нас, что сам
генерал-губернатор, доверявший нашему майору и отчасти любивший его как
исполнителя и человека с некоторыми способностями, узнав про эту историю,
тоже выговаривал ему. И майор наш принял это к сведе