те, довольные!
- Довольны, ваше высокоблагородие! - мрачно раздалось несколько
десятков голосов; остальные упорно молчали. Но майору только того и надо
было. Ему, очевидно, самому было выгодно кончить скорее дело, и как-нибудь
кончить согласием.
- А, теперь все довольны! - проговорил он торопясь. - Я это и видел...
знал. Это зачинщики! Между ними, очевидно, есть зачинщики! - продолжал он,
обращаясь к Дятлову. - Это надо подробнее разыскать. А теперь... теперь на
работу время. Бей в барабан!
Он сам присутствовал на разводке. Арестанты молча и грустно
расходились по работам, довольные по крайней мере тем, что поскорей с глаз
долой уходили. Но после разводки майор немедленно наведался в кордегардию и
распорядился с "зачинщиками", впрочем не очень жестоко. Даже спешил. Один
из них, говорили потом, попросил прощения, и он тотчас простил его. Видно
было, что майор отчасти не в своей тарелке и даже, может быть, струхнул.
Претензия во всяком случае вещь щекотливая, и хотя жалоба арестантов в
сущности и не могла назваться претензией, потому что показывали ее не
высшему начальству, а самому же майору, но все-таки было как-то неловко,
нехорошо. Особенно смущало, что все поголовно восстали. Следовало затушить
дело во что бы то ни стало. "Зачинщиков" скоро выпустили. Назавтра же пища
улучшилась, хотя, впрочем, ненадолго. Майор в первые дни стал чаще навещать
острог и чаще находил беспорядки. Наш унтер-офицер ходил озабоченный и
сбившийся с толку, как будто все еще не мог прийти в себя от удивления. Что
же касается арестантов, то долго еще после этого они не могли успокоится,
но уже не волновались по-прежнему, а были молча растревожены, озадачены
как-то. Иные даже повесили голову. Другие ворчливо, хоть и несловоохотливо
отзывались о всем этом деле. Многие как-то озлобленно и вслух подсмеивались
сами над собою, точно казня себя за претензию.
- На-тко, брат, возьми, закуси! - говорит, бывало, один.
- Чему посмеешься, тому и поработаешь! - прибавляет другой.
- Где ты мышь, чтоб коту звонок привесила? - замечает третий.
- Нашего брата без дубины не уверишь, известно. Хорошо еще, что не
всех высек.
- А ты вперед больше знай, да меньше болтай, крепче будет! -
озлобленно замечает кто-нибудь.
- Да ты что учишь-то, учитель?
- Знамо дело, учу.
- Да ты кто таков выскочил?
- Да я-то покамест еще человек, а ты-то кто?
- Огрызок собачий, вот ты кто.
- Это ты сам.
- Ну, ну, довольно вам! чего загалдели! - кричат со всех сторон на
спорящих...
В тот же вечер, то есть в самый день претензии, возвратясь с работы, я
встретился за казармами с Петровым. Он меня уж искал. Подойдя ко мне, он
что-то пробормотал, что-то вроде двух-трех неопределенных восклицаний, но
вскоре рассеянно замолчал и машинально пошел со мной рядом. Все это дело
еще больно лежало у меня на сердце, и мне показалось, что Петров мне
кое-что разъяснит.
- Скажите, Петров, - спросил я его, - ваши на нас не сердятся?
- Кто сердится? - спросил он, как бы очнувшись.
- Арестанты на нас... на дворян.
- А за что на вас сердиться?
- Ну, да за то, что мы не вышли на претензию.
- Да вам зачем показывать претензию? - спросил он, как бы стараясь
понять меня, - ведь вы свое кушаете.
- Ах, боже мой! Да ведь и из ваших есть, что свое едят, а вышли же.
Ну, и нам надо было... из товарищества.
- Да...
- Довольны, ваше высокоблагородие! - мрачно раздалось несколько
десятков голосов; остальные упорно молчали. Но майору только того и надо
было. Ему, очевидно, самому было выгодно кончить скорее дело, и как-нибудь
кончить согласием.
- А, теперь все довольны! - проговорил он торопясь. - Я это и видел...
знал. Это зачинщики! Между ними, очевидно, есть зачинщики! - продолжал он,
обращаясь к Дятлову. - Это надо подробнее разыскать. А теперь... теперь на
работу время. Бей в барабан!
Он сам присутствовал на разводке. Арестанты молча и грустно
расходились по работам, довольные по крайней мере тем, что поскорей с глаз
долой уходили. Но после разводки майор немедленно наведался в кордегардию и
распорядился с "зачинщиками", впрочем не очень жестоко. Даже спешил. Один
из них, говорили потом, попросил прощения, и он тотчас простил его. Видно
было, что майор отчасти не в своей тарелке и даже, может быть, струхнул.
Претензия во всяком случае вещь щекотливая, и хотя жалоба арестантов в
сущности и не могла назваться претензией, потому что показывали ее не
высшему начальству, а самому же майору, но все-таки было как-то неловко,
нехорошо. Особенно смущало, что все поголовно восстали. Следовало затушить
дело во что бы то ни стало. "Зачинщиков" скоро выпустили. Назавтра же пища
улучшилась, хотя, впрочем, ненадолго. Майор в первые дни стал чаще навещать
острог и чаще находил беспорядки. Наш унтер-офицер ходил озабоченный и
сбившийся с толку, как будто все еще не мог прийти в себя от удивления. Что
же касается арестантов, то долго еще после этого они не могли успокоится,
но уже не волновались по-прежнему, а были молча растревожены, озадачены
как-то. Иные даже повесили голову. Другие ворчливо, хоть и несловоохотливо
отзывались о всем этом деле. Многие как-то озлобленно и вслух подсмеивались
сами над собою, точно казня себя за претензию.
- На-тко, брат, возьми, закуси! - говорит, бывало, один.
- Чему посмеешься, тому и поработаешь! - прибавляет другой.
- Где ты мышь, чтоб коту звонок привесила? - замечает третий.
- Нашего брата без дубины не уверишь, известно. Хорошо еще, что не
всех высек.
- А ты вперед больше знай, да меньше болтай, крепче будет! -
озлобленно замечает кто-нибудь.
- Да ты что учишь-то, учитель?
- Знамо дело, учу.
- Да ты кто таков выскочил?
- Да я-то покамест еще человек, а ты-то кто?
- Огрызок собачий, вот ты кто.
- Это ты сам.
- Ну, ну, довольно вам! чего загалдели! - кричат со всех сторон на
спорящих...
В тот же вечер, то есть в самый день претензии, возвратясь с работы, я
встретился за казармами с Петровым. Он меня уж искал. Подойдя ко мне, он
что-то пробормотал, что-то вроде двух-трех неопределенных восклицаний, но
вскоре рассеянно замолчал и машинально пошел со мной рядом. Все это дело
еще больно лежало у меня на сердце, и мне показалось, что Петров мне
кое-что разъяснит.
- Скажите, Петров, - спросил я его, - ваши на нас не сердятся?
- Кто сердится? - спросил он, как бы очнувшись.
- Арестанты на нас... на дворян.
- А за что на вас сердиться?
- Ну, да за то, что мы не вышли на претензию.
- Да вам зачем показывать претензию? - спросил он, как бы стараясь
понять меня, - ведь вы свое кушаете.
- Ах, боже мой! Да ведь и из ваших есть, что свое едят, а вышли же.
Ну, и нам надо было... из товарищества.
- Да...