что на них уж более нет
управы, и стали все сильнее и сильнее рисковать в разных беззаконных
предприятиях. Все роптали на них; все желали им провалиться сквозь землю;
но они задирали нос все выше и выше. Исправники, заседатели стали им уже
нипочем. Наконец они свихнулись и погибли, но не за худое, не тайные
преступления свои, а за напраслину. У них был верстах в десяти от деревни
большой хутор, по-сибирски заимка. Там однажды проживало у них под осень
человек шесть разбойников-киргизов, закабаленных с давнего времени. В одну
ночь все эти киргизы-работники были перерезаны. Началось дело. Оно
продолжалось долго. При деле раскрылось много других нехороших вещей.
Ломовы были обвинены в умерщвлении своих работников. Сами они так
рассказывали, и весь острог это знал: их заподозрили в том, что они слишком
много задолжали работникам, а так как, несмотря на свое большое состояние,
были скупы и жадны, то и перерезали киргизов, чтобы не платить им долгу. Во
время следствия и суда все состояние их пошло прахом. Старик умер. Дети
были разосланы. Один из сыновей и его дядя попали в нашу каторгу на
двенадцать лет. И что же? Они были совершенно невинны в смерти киргизов.
Тут же в остроге объявился потом Гаврилка, известный плут и бродяга, малый
веселый и бойкий, который брал все это дело на себя. Не слыхал я, впрочем,
признавался ль он в этом сам, но весь острог был убежден совершенно, что
киргизы его рук не миновали. Гаврилка с Ломовым еще бродягой имел дело. Он
пришел в острог на короткий срок, как беглый солдат и бродяга. Киргизов он
зарезал вместе с тремя другими бродягами; они думали сильно поживиться и
пограбить в заимке.
Ломовых у нас не любили, не знаю за что. Один из них, племянник, был
молодец, умный малый и уживчивого характера; но дядя его, пырнувший
Гаврилку шилом, был глупый и вздорный мужик. Он со многими еще допрежь того
ссорился, и его порядочно бивали. Гаврилку все любили за веселый и складный
характер. Хоть Ломовы и знали, что он преступник, и они за его дело пришли,
но с ним не ссорились; никогда, впрочем, и не сходились; да и он не обращал
на них никакого внимания. И вдруг вышла ссора у него с дядей Ломовым за
одну противнейшую девку. Гаврилка стал хвалиться ее благосклонностью; мужик
стал ревновать и в один прекрасный полдень пырнул его шилом.
Ломовы хоть и разорились под судом, но жили в остроге богачами. У них,
видимо, были деньги. Они держали самовар, пили чай. Наш майор знал об этом
и ненавидел обоих Ломовых до последней крайности. Он видимо для всех
придирался к ним и вообще добирался до них. Ломовы объясняли это майорским
желанием взять с них взятку. Но взятки они не давали.
Конечно, если б Ломов хоть немного дальше просунул шило, он убил бы
Гаврилку. Но дело кончилось решительно только одной царапиной. Доложили
майору. Я помню, как он прискакал, запыхавшись и, видимо, довольный. Он
удивительно ласково, точно с родным сыном, обошелся с Гаврилкой.
- Что, дружок, можешь в госпиталь так дойти али нет? Нет, уж лучше ему
лошадь запречь. Запречь сейчас лошадь! - закричал он впопыхах
унтер-офицеру.
- Да я, ваше высокоблагородие, ничего не чувствую. Он только слегка
поколол, ваше высокоблагородие.
- Ты не знаешь, ты не знаешь, мой милый; вот увидишь... Место опасное;
все от места зависит; под самое сердце угодил, разбойник! А тебя, тебя, -
заревел он, обращаясь к Ломову, - ну, теперь я до тебя доберусь!.. В
кордегардию!
И действительн
управы, и стали все сильнее и сильнее рисковать в разных беззаконных
предприятиях. Все роптали на них; все желали им провалиться сквозь землю;
но они задирали нос все выше и выше. Исправники, заседатели стали им уже
нипочем. Наконец они свихнулись и погибли, но не за худое, не тайные
преступления свои, а за напраслину. У них был верстах в десяти от деревни
большой хутор, по-сибирски заимка. Там однажды проживало у них под осень
человек шесть разбойников-киргизов, закабаленных с давнего времени. В одну
ночь все эти киргизы-работники были перерезаны. Началось дело. Оно
продолжалось долго. При деле раскрылось много других нехороших вещей.
Ломовы были обвинены в умерщвлении своих работников. Сами они так
рассказывали, и весь острог это знал: их заподозрили в том, что они слишком
много задолжали работникам, а так как, несмотря на свое большое состояние,
были скупы и жадны, то и перерезали киргизов, чтобы не платить им долгу. Во
время следствия и суда все состояние их пошло прахом. Старик умер. Дети
были разосланы. Один из сыновей и его дядя попали в нашу каторгу на
двенадцать лет. И что же? Они были совершенно невинны в смерти киргизов.
Тут же в остроге объявился потом Гаврилка, известный плут и бродяга, малый
веселый и бойкий, который брал все это дело на себя. Не слыхал я, впрочем,
признавался ль он в этом сам, но весь острог был убежден совершенно, что
киргизы его рук не миновали. Гаврилка с Ломовым еще бродягой имел дело. Он
пришел в острог на короткий срок, как беглый солдат и бродяга. Киргизов он
зарезал вместе с тремя другими бродягами; они думали сильно поживиться и
пограбить в заимке.
Ломовых у нас не любили, не знаю за что. Один из них, племянник, был
молодец, умный малый и уживчивого характера; но дядя его, пырнувший
Гаврилку шилом, был глупый и вздорный мужик. Он со многими еще допрежь того
ссорился, и его порядочно бивали. Гаврилку все любили за веселый и складный
характер. Хоть Ломовы и знали, что он преступник, и они за его дело пришли,
но с ним не ссорились; никогда, впрочем, и не сходились; да и он не обращал
на них никакого внимания. И вдруг вышла ссора у него с дядей Ломовым за
одну противнейшую девку. Гаврилка стал хвалиться ее благосклонностью; мужик
стал ревновать и в один прекрасный полдень пырнул его шилом.
Ломовы хоть и разорились под судом, но жили в остроге богачами. У них,
видимо, были деньги. Они держали самовар, пили чай. Наш майор знал об этом
и ненавидел обоих Ломовых до последней крайности. Он видимо для всех
придирался к ним и вообще добирался до них. Ломовы объясняли это майорским
желанием взять с них взятку. Но взятки они не давали.
Конечно, если б Ломов хоть немного дальше просунул шило, он убил бы
Гаврилку. Но дело кончилось решительно только одной царапиной. Доложили
майору. Я помню, как он прискакал, запыхавшись и, видимо, довольный. Он
удивительно ласково, точно с родным сыном, обошелся с Гаврилкой.
- Что, дружок, можешь в госпиталь так дойти али нет? Нет, уж лучше ему
лошадь запречь. Запречь сейчас лошадь! - закричал он впопыхах
унтер-офицеру.
- Да я, ваше высокоблагородие, ничего не чувствую. Он только слегка
поколол, ваше высокоблагородие.
- Ты не знаешь, ты не знаешь, мой милый; вот увидишь... Место опасное;
все от места зависит; под самое сердце угодил, разбойник! А тебя, тебя, -
заревел он, обращаясь к Ломову, - ну, теперь я до тебя доберусь!.. В
кордегардию!
И действительн