мет, - решительно замечает Квасов.
- Ты, что ли, давал ему? - с презрением говорит вдруг вошедший
Баклушин. - Да ты и генерала-то вряд ли когда видал?
- Ан видал?
- Врешь.
- Сам соври.
- Ребята, коли он видал, пусть сейчас при всех говорит, какого он
знает генерала? Ну, говори, потому я всех генералов знаю.
- Я генерала Зиберта видел, - как-то нерешительно отвечает Квасов.
- Зиберта? Такого и генерала нет. Знать, в спину он тебе заглянул,
Зиберт-то, когда, может, еще только подполковником был, а тебе со страху и
показалось, что генерал.
- Нет, вы меня послушайте, - кричит Скуратов, - потому я женатый
человек. Генерал такой действительно был на Москве, Зиберт, из немцев, а
русский. У русского попа кажинный год исповедовался о госпожинках, и все,
братцы, он воду пил, словно утка. Кажинный день сорок стаканов москворецкой
воды выпивал. Это, сказывали, он от какой-то болезни водой лечился; мне сам
его камардин сказывал.
- В брюхе-то с воды-то небось караси завелись? - замечает арестант с
балалайкой.
- Ну, полно вам! Тут о деле идет, а они... Какой же это левизор,
братцы? - заботливо замечает один суетливый арестант, Мартынов, старик из
военных, бывший гусар.
- Ведь вот врет народ! - замечает один из скептиков. - И откуда что
берут и во что кладут? А и все-то вздор.
- Нет, не вздор! - догматически замечает Куликов, до сих пор величаво
молчавший. Это парень с весом, лет под пятьдесят, чрезвычайно
благообразного лица и с какой-то презрительно-величавой манерой. Он сознает
это и этим гордится. Он отчасти цыган, ветеринар, добывает по городу деньги
за лечение лошадей, а у нас в остроге торгует вином. Малый он умный и много
видывал. Слова роняет, как будто рублем дарит.
- Это взаправду, братцы, - спокойно продолжает он, - я еще на прошлой
неделе слышал; едет генерал, из очень важных, будет всю Сибирь ревизовать.
Дело знамое, задарят и его, да только не наш восьмиглазый: он и сунуться к
нему не посмеет. Генерал генералу розь, братцы. Всякие бывают. Только я вам
говорю, наш майор при всяком случае на теперешнем месте останется. Это
верно. Мы народ без языка, а из начальства свои на своего же доносить не
станут. Ревизор поглядит в острог, да с тем и уедет, и донесет, что все
хорошо нашел...
- То-то, братцы, а майор-то струсил: ведь с утра пьян.
- А вечером другую фуру везет. Федька сказывал.
- Черного кобеля не отмоешь добела. Впервой, что ль, он пьян?
- Нет, это уж что же, если и генерал ничего не сделает! Нет, уж полно
ихним дурачествам подражать! - волнуясь, говорят промеж себя арестанты.
Весть о ревизоре мигом разносится по острогу. По двору бродят люди и
нетерпеливо передают друг другу известие. Другие нарочно молчат, сохраняя
свое хладнокровие, и тем, видимо, стараются придать себе больше важности.
Третьи остаются равнодушными. На казарменных крылечках рассаживаются
арестанты с балалайками. Иные продолжают болтать. Другие затягивают песни,
но вообще все в этот вечер в чрезвычайно возбужденном состоянии.
Часу в десятом у нас всех сосчитывали, загоняли по казармам и запирали
на ночь. Ночи были короткие: будили в пятом часу утра, засыпали же все
никак не раньше одиннадцати. До тех пор всегда, бывало, идет суетня,
разговоры, а иногда, как и зимой, бывают и майданы. Ночью наступает
нестерпимый жар и духота. Хоть и обдает ночным холодком из окна с поднятой
рамой, н
- Ты, что ли, давал ему? - с презрением говорит вдруг вошедший
Баклушин. - Да ты и генерала-то вряд ли когда видал?
- Ан видал?
- Врешь.
- Сам соври.
- Ребята, коли он видал, пусть сейчас при всех говорит, какого он
знает генерала? Ну, говори, потому я всех генералов знаю.
- Я генерала Зиберта видел, - как-то нерешительно отвечает Квасов.
- Зиберта? Такого и генерала нет. Знать, в спину он тебе заглянул,
Зиберт-то, когда, может, еще только подполковником был, а тебе со страху и
показалось, что генерал.
- Нет, вы меня послушайте, - кричит Скуратов, - потому я женатый
человек. Генерал такой действительно был на Москве, Зиберт, из немцев, а
русский. У русского попа кажинный год исповедовался о госпожинках, и все,
братцы, он воду пил, словно утка. Кажинный день сорок стаканов москворецкой
воды выпивал. Это, сказывали, он от какой-то болезни водой лечился; мне сам
его камардин сказывал.
- В брюхе-то с воды-то небось караси завелись? - замечает арестант с
балалайкой.
- Ну, полно вам! Тут о деле идет, а они... Какой же это левизор,
братцы? - заботливо замечает один суетливый арестант, Мартынов, старик из
военных, бывший гусар.
- Ведь вот врет народ! - замечает один из скептиков. - И откуда что
берут и во что кладут? А и все-то вздор.
- Нет, не вздор! - догматически замечает Куликов, до сих пор величаво
молчавший. Это парень с весом, лет под пятьдесят, чрезвычайно
благообразного лица и с какой-то презрительно-величавой манерой. Он сознает
это и этим гордится. Он отчасти цыган, ветеринар, добывает по городу деньги
за лечение лошадей, а у нас в остроге торгует вином. Малый он умный и много
видывал. Слова роняет, как будто рублем дарит.
- Это взаправду, братцы, - спокойно продолжает он, - я еще на прошлой
неделе слышал; едет генерал, из очень важных, будет всю Сибирь ревизовать.
Дело знамое, задарят и его, да только не наш восьмиглазый: он и сунуться к
нему не посмеет. Генерал генералу розь, братцы. Всякие бывают. Только я вам
говорю, наш майор при всяком случае на теперешнем месте останется. Это
верно. Мы народ без языка, а из начальства свои на своего же доносить не
станут. Ревизор поглядит в острог, да с тем и уедет, и донесет, что все
хорошо нашел...
- То-то, братцы, а майор-то струсил: ведь с утра пьян.
- А вечером другую фуру везет. Федька сказывал.
- Черного кобеля не отмоешь добела. Впервой, что ль, он пьян?
- Нет, это уж что же, если и генерал ничего не сделает! Нет, уж полно
ихним дурачествам подражать! - волнуясь, говорят промеж себя арестанты.
Весть о ревизоре мигом разносится по острогу. По двору бродят люди и
нетерпеливо передают друг другу известие. Другие нарочно молчат, сохраняя
свое хладнокровие, и тем, видимо, стараются придать себе больше важности.
Третьи остаются равнодушными. На казарменных крылечках рассаживаются
арестанты с балалайками. Иные продолжают болтать. Другие затягивают песни,
но вообще все в этот вечер в чрезвычайно возбужденном состоянии.
Часу в десятом у нас всех сосчитывали, загоняли по казармам и запирали
на ночь. Ночи были короткие: будили в пятом часу утра, засыпали же все
никак не раньше одиннадцати. До тех пор всегда, бывало, идет суетня,
разговоры, а иногда, как и зимой, бывают и майданы. Ночью наступает
нестерпимый жар и духота. Хоть и обдает ночным холодком из окна с поднятой
рамой, н