- А старшие-то небось тебя придут спрашиваться - сменить его али нет?
- прибавляет равнодушно четвертый, слегка тренькая на балалайке.
- А почему ж не меня? - с яростью возражает второй. - Значит, вся
бедность просит, все тогда заявляйте, коли начнут опрашивать. А то у нас
небось кричат, а к делу дойдет, так и на попятный!
- А ты думал как? - говорит балалаечник. - На то каторга.
- Анамеднись, - продолжает, не слушая и в горячке, спорщик, - муки
оставалось. Поскребки собрали, самые что ни есть слезы, значит; послали
продать. Нет, узнал; артельщик донес; отобрали; экономия, значит.
Справедливо аль нет?
- Да ты кому хочешь жаловаться?
- Кому! Да самому левизору, что едет.
- Какому такому левизору?
- Это правда, братцы, что едет левизор, - говорит молодой разбитной
парень, грамотный, из писарей и читавший "Герцогиню Лавальер" или что-то в
этом роде. Он вечно веселый и потешник, но за некоторое знание дел и
потертость его уважают. Не обращая внимания на возбужденное всеобщее
любопытство о будущем ревизоре, он прямо идет к стряпке, то есть к повару,
и спрашивает у него печенки. Наши стряпки часто чем-нибудь торговали в этом
роде. Купят, например, на свои деньги большой кусок печенки, зажарят и
продают по мелочи арестантам.
- На грош али на два? - спрашивает стряпка.
- Режь на два: пускай люди завидуют! - отвечает арестант. - Генерал,
братцы, генерал такой из Петербурга едет, всю Сибирь осматривать будет. Это
верно, У комендантских сказывали.
Известие производит необыкновенное волнение. С четверть часа идут
расспросы: кто именно, какой генерал, какого чину и старше ли здешних
генералов? О чинах, начальниках, кто из них старше, кто кого может согнуть
и кто сам из них согнется, ужасно любят разговаривать арестанты, даже
спорят и ругаются за генералов чуть не до драки. Казалось бы, что тут за
выгода? Но подробным знанием генералов и вообще начальства измеряется и
степень познаний, толковитости и прежнего, доострожного значения человека в
обществе. Вообще разговор о высшем начальстве считается изящным и важным
разговором в остроге.
- Значит, и взаправду выходит, братцы, что майора-то сменять едут, -
замечает Квасов, маленький, красненький человечек, горячий и крайне
бестолковый. Он-то первый и принес известие о майоре.
- Задарит! - отрывисто возражает угрюмый седой арестант, уже
управившийся со щами.
- А и то задарит, - говорит другой. - Мало он денег-то награбил! До
нас еще батальонным был. Анамеднись на протопоповской дочери жениться
хотел.
- Да ведь не женился: дверь указали; беден значит. Какой он жених!
Встал со стула - и все с ним. О святой все на картах продул. Федька
сказывал.
- Да; мальчик не мот, а деньгам перевод.
- Эх, брат, вот и я женат был. Плохо жениться бедному: женись, а и
ночь коротка! - замечает Скуратов, подвернувшийся тут же к разговору.
- Как же! Об тебе тут и речь, - замечает развязный парень из писарей.
- А ты, Квасов, скажу я тебе, большой дурак. Неужели ж ты думаешь, что
такого генерала майор задарит и что такой генерал будет нарочно из
Петербурга ехать, чтоб майора ревизовать? Глуп же ты, парень, вот что
скажу.
- А что ж? Уж коли он генерал, так и не возьмет что ли? - скептически
заметил кто-то из толпы.
- Знамо дело, не возьмет, а возьмет, так уж толсто возьмет.
- Вестимо, толсто; по чину.
- Генерал всегда возь