истинно
благородным и с целями благонамеренными. В противном же случае готов
решиться даже на самые крайние меры. Кладу перо и ожидаю... Впрочем,
пребываю готовым на услуги и - на пистолеты.
Я. Голядкин".
Энергически потер себе руки герой наш, когда кончил записку. Затем,
натянув шинель и надев шляпу, отпер другим, запасным ключом квартиру и
пустился в департамент. До департамента он дошел, но войти не решился;
действительно, было уже слишком поздно; половину третьего показывали часы
господина Голядкина. Вдруг одно, повидимому, весьма маловажное
обстоятельство разрешило некоторые сомнения господина Голядкина: из-за угла
департаментского здания вдруг показалась запыхавшаяся и раскрасневшаяся
фигурка и украдкой, крысиной походкой шмыгнула на крыльцо и потом тотчас же
в сени. Это был писарь Остафьев, человек весьма знакомый господину
Голядкину, человек отчасти нужный и за гривенник готовый на все. Зная
нежную струну Остафьева и смекнув, что он, после отлучки за самонужнейшей
надобностью, вероятно, стал еще более прежнего падок на гривенники, герой
наш решился их не жалеть и тотчас же шмыгнул на крыльцо, а потом и в сени
вслед за Остафьевым, кликнул его и с таинственным видом пригласил в
сторонку, в укромный уголок, за огромную железную печку. Заведя его туда,
герой наш начал расспрашивать.
- Ну, что, мой друг, как этак там, того... ты меня понимаешь?..
- Слушаю, ваше благородие, здравия желаю вашему благородию.
- Хорошо, мой друг, хорошо; а я тебя поблагодарю, милый друг. Ну, вот
видишь, как же, мой друг?
- Что изволите спрашивать-с? - Тут Остафьев попридержал немного рукою
свой нечаянно раскрывшийся рот.
- Я вот, видишь ли, мой друг, я, того... а ты не думай чего-нибудь...
Ну что, Андрей Филиппович здесь?..
- Здесь-с.
- И чиновники здесь?
- И чиновники тоже-с, как следует-с
- И его превосходительство тоже-с. - Тут писарь еще другой раз
попридержал свой опять раскрывшийся рот и как-то любопытно и странно
посмотрел на господина Голядкина. Герою нашему по крайней мере так
показалось.
- И ничего особенного такого нету, мой друг?
- Нет-с; никак нет-с.
- Этак обо мне, милый друг, нет ли чего-нибудь там, этак чего-нибудь
только... а? только так, мой друг, понимаешь?
- Нет-с, еще ничего не слышно покамест. - Тут писарь опять попридержал
свой рот и опять как-то странно взглянул на господина Голядкина. Дело в
том, что герой наш старался теперь проникнуть в физиономию Остафьева,
прочесть на ней кое-что, не таится ли чего-нибудь. И действительно, как
будто что-то такое таилось; дело в том, что Остафьев становился все как-то
грубее и суше и не с таким уже участием, как с начала разговора, входил
теперь в интересы господина Голядкина. "Он отчасти в своем праве, - подумал
господин Голядкин, - ведь что ж я ему? Он, может быть, уже и получил с
другой стороны, а потому и отлучился по самонужнейшей-то. А вот я ему и
того.." Господин Голядкин понял, что время гривенников наступило.
- Вот тебе, милый друг...
- Чувствительно благодарен вашему благородию.
- Еще более дам.
- Слушаю, ваше благородие.
- Теперь, сейчас еще более дам и, когда дело кончится, еще столько же
дам. Понимаешь?
Писарь молчал, стоял в струнку и неподвижно смотрел на господина
Голядкина.
- Ну, теперь говори: про меня ничего не слышно?..
- Кажется, что еще, покам
благородным и с целями благонамеренными. В противном же случае готов
решиться даже на самые крайние меры. Кладу перо и ожидаю... Впрочем,
пребываю готовым на услуги и - на пистолеты.
Я. Голядкин".
Энергически потер себе руки герой наш, когда кончил записку. Затем,
натянув шинель и надев шляпу, отпер другим, запасным ключом квартиру и
пустился в департамент. До департамента он дошел, но войти не решился;
действительно, было уже слишком поздно; половину третьего показывали часы
господина Голядкина. Вдруг одно, повидимому, весьма маловажное
обстоятельство разрешило некоторые сомнения господина Голядкина: из-за угла
департаментского здания вдруг показалась запыхавшаяся и раскрасневшаяся
фигурка и украдкой, крысиной походкой шмыгнула на крыльцо и потом тотчас же
в сени. Это был писарь Остафьев, человек весьма знакомый господину
Голядкину, человек отчасти нужный и за гривенник готовый на все. Зная
нежную струну Остафьева и смекнув, что он, после отлучки за самонужнейшей
надобностью, вероятно, стал еще более прежнего падок на гривенники, герой
наш решился их не жалеть и тотчас же шмыгнул на крыльцо, а потом и в сени
вслед за Остафьевым, кликнул его и с таинственным видом пригласил в
сторонку, в укромный уголок, за огромную железную печку. Заведя его туда,
герой наш начал расспрашивать.
- Ну, что, мой друг, как этак там, того... ты меня понимаешь?..
- Слушаю, ваше благородие, здравия желаю вашему благородию.
- Хорошо, мой друг, хорошо; а я тебя поблагодарю, милый друг. Ну, вот
видишь, как же, мой друг?
- Что изволите спрашивать-с? - Тут Остафьев попридержал немного рукою
свой нечаянно раскрывшийся рот.
- Я вот, видишь ли, мой друг, я, того... а ты не думай чего-нибудь...
Ну что, Андрей Филиппович здесь?..
- Здесь-с.
- И чиновники здесь?
- И чиновники тоже-с, как следует-с
- И его превосходительство тоже-с. - Тут писарь еще другой раз
попридержал свой опять раскрывшийся рот и как-то любопытно и странно
посмотрел на господина Голядкина. Герою нашему по крайней мере так
показалось.
- И ничего особенного такого нету, мой друг?
- Нет-с; никак нет-с.
- Этак обо мне, милый друг, нет ли чего-нибудь там, этак чего-нибудь
только... а? только так, мой друг, понимаешь?
- Нет-с, еще ничего не слышно покамест. - Тут писарь опять попридержал
свой рот и опять как-то странно взглянул на господина Голядкина. Дело в
том, что герой наш старался теперь проникнуть в физиономию Остафьева,
прочесть на ней кое-что, не таится ли чего-нибудь. И действительно, как
будто что-то такое таилось; дело в том, что Остафьев становился все как-то
грубее и суше и не с таким уже участием, как с начала разговора, входил
теперь в интересы господина Голядкина. "Он отчасти в своем праве, - подумал
господин Голядкин, - ведь что ж я ему? Он, может быть, уже и получил с
другой стороны, а потому и отлучился по самонужнейшей-то. А вот я ему и
того.." Господин Голядкин понял, что время гривенников наступило.
- Вот тебе, милый друг...
- Чувствительно благодарен вашему благородию.
- Еще более дам.
- Слушаю, ваше благородие.
- Теперь, сейчас еще более дам и, когда дело кончится, еще столько же
дам. Понимаешь?
Писарь молчал, стоял в струнку и неподвижно смотрел на господина
Голядкина.
- Ну, теперь говори: про меня ничего не слышно?..
- Кажется, что еще, покам