умело,
говорило, смеялось, вдруг, как бы по мановению какому, затихло и
мало-помалу столпилось около господина Голядкина. Господин Голядкин,
впрочем, как бы ничего не слыхал, ничего не видал, он не мог смотреть... он
ни за что не мог смотреть; он опустил глаза в землю да так и стоял себе,
дав себе, впрочем, мимоходом честной слово каким-нибудь образом
застрелиться в эту же ночь. Дав себе такое честное слово, господин Голядкин
мысленно сказал себе: "была не была!" и, к собственному своему величайшему
изумлению, совсем неожиданно начал вдруг говорить.
Начал господин Голядкин поздравлениями и приличными пожеланиями.
Поздравления прошли хорошо; а на пожеланиях герой наш запнулся. Чувствовал
он, что если запнется, то все сразу к черту пойдет. Так и вышло - запнулся
и завяз... завяз и покраснел; покраснел и потерялся; потерялся и поднял
глаза; поднял глаза и обвел их кругом; обвел их кругом и - и обмер... Все
стояло, все молчало, все выжидало; немного подальше зашептало; немного
поближе захохотало. Господин Голядкин бросил покорный, потерянный взор на
Андрея Филипповича. Андрей Филиппович ответил господину Голядкину таким
взглядом, что если б герой наш не был уже убит вполне, совершенно, то был
бы непременно убит в другой раз, - если б это было только возможно.
Молчание длилось.
- Это более относится к домашним обстоятельствам и к частной жизни
моей, Андрей Филиппович, - едва слышным голосом проговорил полумертвый
господин Голядкин, - это неофициальное приключение, Андрей Филиппович...
- Стыдитесь, сударь, стыдитесь! - проговорил Андрей Филиппович
полушепотом, с невыразимою миной негодования, - проговорил, взял за руку
Клару Олсуфьевну и отвернулся от господина Голядкина.
- Нечего мне стыдиться, Андрей Филиппович, - ответил господин Голядкин
так же полушепотом, обводя свои несчастные взоры кругом, потерявшись и
стараясь по сему случаю отыскать в недоумевающей толпе средины и
социального своего положения.
- Ну, и ничего, ну и ничего, господа! ну, что ж такое? ну, и со всяким
может случиться, - шептал господин Голядкин, сдвигаясь понемногу с места и
стараясь выбраться из окружавшей его толпы. Ему дали дорогу. Герой наш
кое-как прошел между двумя рядами любопытных и недоумевающих наблюдателей.
Рок увлекал его. Господин Голядкин сам это чувствовал, что рок-то его
увлекал. Конечно, он бы дорого дал за возможность находиться теперь, без
нарушения приличий, на прежней стоянке своей в сенях, возле черной
лестницы; но так как это было решительно невозможно, то он и начал
стараться улизнуть куда-нибудь в уголок да так и стоять себе там - скромно,
прилично, особо, никого не затрагивая, не обращая на себя исключительного
внимания, но вместе с тем снискав благорасположение гостей и хозяина.
Впрочем, господин Голядкин чувствовал, что его как будто бы подмывает
что-то, как будто он колеблется, падает. Наконец он добрался до одного
уголка и стал в нем как посторонний, довольно равнодушный наблюдатель,
опершись руками на спинки двух стульев, захватив их, таким образом, в свое
полное обладание и стараясь по возможности взглянуть бодрым взглядом на
сгруппировавшихся около него гостей Олсуфия Ивановича. Ближе всех стоял к
нему какой-то офицер, высокий и красивый малый, пред которым господин
Голядкин почувствовал себя настоящей букашкой.
- Эти два стула, поручик, назначены: один для Клары Олсуфьевны, а
другой для танцующей здесь же княжны Чевчехановой; я их, поручик, теперь
для них б
говорило, смеялось, вдруг, как бы по мановению какому, затихло и
мало-помалу столпилось около господина Голядкина. Господин Голядкин,
впрочем, как бы ничего не слыхал, ничего не видал, он не мог смотреть... он
ни за что не мог смотреть; он опустил глаза в землю да так и стоял себе,
дав себе, впрочем, мимоходом честной слово каким-нибудь образом
застрелиться в эту же ночь. Дав себе такое честное слово, господин Голядкин
мысленно сказал себе: "была не была!" и, к собственному своему величайшему
изумлению, совсем неожиданно начал вдруг говорить.
Начал господин Голядкин поздравлениями и приличными пожеланиями.
Поздравления прошли хорошо; а на пожеланиях герой наш запнулся. Чувствовал
он, что если запнется, то все сразу к черту пойдет. Так и вышло - запнулся
и завяз... завяз и покраснел; покраснел и потерялся; потерялся и поднял
глаза; поднял глаза и обвел их кругом; обвел их кругом и - и обмер... Все
стояло, все молчало, все выжидало; немного подальше зашептало; немного
поближе захохотало. Господин Голядкин бросил покорный, потерянный взор на
Андрея Филипповича. Андрей Филиппович ответил господину Голядкину таким
взглядом, что если б герой наш не был уже убит вполне, совершенно, то был
бы непременно убит в другой раз, - если б это было только возможно.
Молчание длилось.
- Это более относится к домашним обстоятельствам и к частной жизни
моей, Андрей Филиппович, - едва слышным голосом проговорил полумертвый
господин Голядкин, - это неофициальное приключение, Андрей Филиппович...
- Стыдитесь, сударь, стыдитесь! - проговорил Андрей Филиппович
полушепотом, с невыразимою миной негодования, - проговорил, взял за руку
Клару Олсуфьевну и отвернулся от господина Голядкина.
- Нечего мне стыдиться, Андрей Филиппович, - ответил господин Голядкин
так же полушепотом, обводя свои несчастные взоры кругом, потерявшись и
стараясь по сему случаю отыскать в недоумевающей толпе средины и
социального своего положения.
- Ну, и ничего, ну и ничего, господа! ну, что ж такое? ну, и со всяким
может случиться, - шептал господин Голядкин, сдвигаясь понемногу с места и
стараясь выбраться из окружавшей его толпы. Ему дали дорогу. Герой наш
кое-как прошел между двумя рядами любопытных и недоумевающих наблюдателей.
Рок увлекал его. Господин Голядкин сам это чувствовал, что рок-то его
увлекал. Конечно, он бы дорого дал за возможность находиться теперь, без
нарушения приличий, на прежней стоянке своей в сенях, возле черной
лестницы; но так как это было решительно невозможно, то он и начал
стараться улизнуть куда-нибудь в уголок да так и стоять себе там - скромно,
прилично, особо, никого не затрагивая, не обращая на себя исключительного
внимания, но вместе с тем снискав благорасположение гостей и хозяина.
Впрочем, господин Голядкин чувствовал, что его как будто бы подмывает
что-то, как будто он колеблется, падает. Наконец он добрался до одного
уголка и стал в нем как посторонний, довольно равнодушный наблюдатель,
опершись руками на спинки двух стульев, захватив их, таким образом, в свое
полное обладание и стараясь по возможности взглянуть бодрым взглядом на
сгруппировавшихся около него гостей Олсуфия Ивановича. Ближе всех стоял к
нему какой-то офицер, высокий и красивый малый, пред которым господин
Голядкин почувствовал себя настоящей букашкой.
- Эти два стула, поручик, назначены: один для Клары Олсуфьевны, а
другой для танцующей здесь же княжны Чевчехановой; я их, поручик, теперь
для них б