изайнеры
интерьера.
Закончив осмотр, я подошла к стеклянной двери на крышу. Вид отсюда открывался
красивый. Внизу темнели дыры дореволюционных дворов, облагороженных реставрацией. Над
ними торчало несколько новых зданий фаллической архитектуры - их попытались ввести в
исторический ландшафт плавно и мягко, и в результате они казались навазелиненными. Дальше
был Кремль, который величественно вздымал к облакам свои древние елдаки со вшитыми
золотыми шарами.
Проклятая работа, как она исказила мое восприятие мира, подумала я. Впрочем, так ли уж
исказила? Нам, лисам, все равно - мы идем по жизни стороной, как азиатский дождик. Но
человеком
здесь быть трудно. Шаг в сторону от секретного национального гештальта, и эта страна
тебя отымеет. Теорема, которую доказывает каждая отслеженная до конца судьба, сколько ни
накидывай гламурных
покрывал на ежедневный праздник жизни. Я-то знаю, насмотрелась. Почему? Есть у меня
догадки,
но не буду поднимать эту тему. Наверно, не просто так здесь рождаются, ох, не просто
так... И никто никому не в силах помочь. Не оттого ли московские закаты всегда вызывают во
мне такую печаль?
- Классный вид отсюда, да?
Я обернулась. Он стоял у двери лифта, с плотно набитым пакетом в руке. На пакете была
зеленая змея, обвившая медицинскую чашу.
- Йода не было, - сказал он озабоченно, - дали фуксидин. Сказали, то же самое,
только оранжевого цвета. Я думаю, нам даже лучше - будет не заметно рядом с хвостом...
Мне стало смешно, и я отвернулась к окну. Он подошел и остановился рядом. Некоторое
время мы молча глядели на город.
- Летом здесь красиво, - сказал он. - Поставишь Земфиру, смотришь и слушаешь: "До
свиданья, мой любимый город... я почти попала в хроники твои...". Хроник - это кто,
алкоголик или торчок?
- Не надо мне зубы заговаривать.
- Тебе вроде лучше?
- Я хочу домой, - сказала я.
- А...
Он кивнул на пакет.
- Не надо, спасибо. Вот принесут тебе раненого Щорса, будешь его лечить. Я пошла.
- Михалыч тебя довезет.
- Не нужен мне твой Михалыч, сама доеду. Я была уже у лифта.
- Когда я могу тебя увидеть? - спросил он.
- Не знаю, - сказала я. - Если я не умру, позвони дня через три.
*
После совокупления всякое животное печально, - говорили древние римляне. Кроме
лисы, добавила бы я. И кроме женщины. Теперь я это точно знала.
Я не хочу сказать, что женщина животное. Совсем наоборот - мужчина куда ближе к
животным во всех проявлениях: издаваемых запахах и звуках, типе телесности и методах
борьбы за личное счастье (не говоря уже о том, что именно он полагает для себя счастьем). Но
древний римлянин, метафорически описавший свое настроение после акта любви, был, видимо,
настолько органичным секс-шовинистом, что просто не принимал женщину во внимание, а это
требует от меня восстановить справедливость.
Вообще у этой поговорки может быть как минимум четыре объяснения:
1) римляне не считали женщину даже животным.
2) римляне считали женщину животным, но совокуплялись с ней таким способом, что
женщина действительно делалась печальна (например, Светоний рассказывает, что закон
запрещал казнить девственниц удавкой, и палач растлевал их перед казнью - как тут не
загрустить?).
3) римляне не считали женщину животным, полагая им только мужчину. Вот за такой
благородный взгляд на вещи римлянам можно было бы
интерьера.
Закончив осмотр, я подошла к стеклянной двери на крышу. Вид отсюда открывался
красивый. Внизу темнели дыры дореволюционных дворов, облагороженных реставрацией. Над
ними торчало несколько новых зданий фаллической архитектуры - их попытались ввести в
исторический ландшафт плавно и мягко, и в результате они казались навазелиненными. Дальше
был Кремль, который величественно вздымал к облакам свои древние елдаки со вшитыми
золотыми шарами.
Проклятая работа, как она исказила мое восприятие мира, подумала я. Впрочем, так ли уж
исказила? Нам, лисам, все равно - мы идем по жизни стороной, как азиатский дождик. Но
человеком
здесь быть трудно. Шаг в сторону от секретного национального гештальта, и эта страна
тебя отымеет. Теорема, которую доказывает каждая отслеженная до конца судьба, сколько ни
накидывай гламурных
покрывал на ежедневный праздник жизни. Я-то знаю, насмотрелась. Почему? Есть у меня
догадки,
но не буду поднимать эту тему. Наверно, не просто так здесь рождаются, ох, не просто
так... И никто никому не в силах помочь. Не оттого ли московские закаты всегда вызывают во
мне такую печаль?
- Классный вид отсюда, да?
Я обернулась. Он стоял у двери лифта, с плотно набитым пакетом в руке. На пакете была
зеленая змея, обвившая медицинскую чашу.
- Йода не было, - сказал он озабоченно, - дали фуксидин. Сказали, то же самое,
только оранжевого цвета. Я думаю, нам даже лучше - будет не заметно рядом с хвостом...
Мне стало смешно, и я отвернулась к окну. Он подошел и остановился рядом. Некоторое
время мы молча глядели на город.
- Летом здесь красиво, - сказал он. - Поставишь Земфиру, смотришь и слушаешь: "До
свиданья, мой любимый город... я почти попала в хроники твои...". Хроник - это кто,
алкоголик или торчок?
- Не надо мне зубы заговаривать.
- Тебе вроде лучше?
- Я хочу домой, - сказала я.
- А...
Он кивнул на пакет.
- Не надо, спасибо. Вот принесут тебе раненого Щорса, будешь его лечить. Я пошла.
- Михалыч тебя довезет.
- Не нужен мне твой Михалыч, сама доеду. Я была уже у лифта.
- Когда я могу тебя увидеть? - спросил он.
- Не знаю, - сказала я. - Если я не умру, позвони дня через три.
*
После совокупления всякое животное печально, - говорили древние римляне. Кроме
лисы, добавила бы я. И кроме женщины. Теперь я это точно знала.
Я не хочу сказать, что женщина животное. Совсем наоборот - мужчина куда ближе к
животным во всех проявлениях: издаваемых запахах и звуках, типе телесности и методах
борьбы за личное счастье (не говоря уже о том, что именно он полагает для себя счастьем). Но
древний римлянин, метафорически описавший свое настроение после акта любви, был, видимо,
настолько органичным секс-шовинистом, что просто не принимал женщину во внимание, а это
требует от меня восстановить справедливость.
Вообще у этой поговорки может быть как минимум четыре объяснения:
1) римляне не считали женщину даже животным.
2) римляне считали женщину животным, но совокуплялись с ней таким способом, что
женщина действительно делалась печальна (например, Светоний рассказывает, что закон
запрещал казнить девственниц удавкой, и палач растлевал их перед казнью - как тут не
загрустить?).
3) римляне не считали женщину животным, полагая им только мужчину. Вот за такой
благородный взгляд на вещи римлянам можно было бы