ения установленное под определенным углом, и,
что бы ни врала индустрия красоты, изменить этот угол нельзя. А вот мы, лисы, можем
регулировать угол наклона своего зеркала в весьма широких пределах. Мы можем подстроиться
практически под любого велосипедиста. Здесь внушение работает пополам с кокетством: хвост
остается под одеждой, и мы помогаем себе его действием только чуть-чуть. Но любая лиса
знает - в этом "чуть-чуть" все дело.
Специально для этих записок я перевела отрывок из воспоминаний графа де Шермандуа,
известного авантюриста восемнадцатого века, в которых он запечатлел для истории сестричку
И Хули. Шермандуа встретил ее в Лондоне, где спасался от ужасов революции. Между ними
завязался роман, но конец у него был несчастный - граф при странных обстоятельствах умер
от разрыва сердца. Вот как граф описывает ту секунду, когда лиса поворачивает свое зеркальце,
направляя луч отраженного света прямо в глаза жертвы:
"Не могу сказать, что она была особенно хороша собой. Когда мне доводилось
увидеть ее после долгой разлуки, я поражался, как могло это маленькое сухое
существо со злыми глазами сделаться для меня всем - любовью, жизнью, смертью,
спасением души. Но стоило ей поймать мой взгляд, и все менялось. Сначала в ее
зеленых глазах появлялось как бы испуганное сомнение в том, что она любима. То,
что любить ее не за что, было в эту минуту очевидно, и каждый раз я испытывал
волну жалости, переходящей в нежность. А она впитывала эти чувства, как губка
вино, и сразу же расцветала мучительной, сводящей с ума красотой. Короткий обмен
взглядами менял все. За минуту до него я не понимал, каким образом могла эта
некрасивая, в сущности, женщина увлечь меня, а после - не мог взять в толк, как
можно было хоть на минуту усомниться в волшебной силе ее черт. И чем дольше я
глядел в ее глаза, тем сильнее делалось это чувство, доводя меня до исступления, до
физической боли - словно она просовывала кинжал в щель стены, за которой я хотел
спрятаться, и несколькими движениями лезвия расшатывала кладку до такой степени,
что стена рушилась, и я вновь стоял перед ней нагой и беззащитный, как ребенок. Я
изучил эту метаморфозу в совершенстве, но так и не научился понимать природу
огня, спалившего дотла всю мою душу".
Увы, это так: красота подобна огню, она сжигает, сводит с ума своим жаром, обещая, что
там, куда она гонит жертву, есть успокоение, прохлада и новая жизнь - а это обман. Вернее,
все так и есть - но не для жертвы, а для новой жизни, которая придет жертве на смену, а потом
тоже будет пожрана этим беспощадным демоном.
Уж я-то знаю, о чем говорю. Он служит мне больше двух тысяч лет, и, хоть у меня с ним
давние служебные отношения, я его немного боюсь. Демон красоты - сильнейший из всех
демонов ума. Он подобен смерти, но служит жизни. И живет он не во мне - я всего лишь
выпускаю его из лампы на лбу смотрящего, как Аладдин - джинна, а потом, когда джинн
возвращается в свою тюрьму, мародерствую на поле боя. Тяжелая доля, и вряд ли Будда
Западного Рая одобрит мои дела. Но что делать. Такая у лис судьба.
И не только у лис. Она такая же и у нашей младшей сестренки, человеческой женщины.
Но только бесчувственный и тупой самец-шовинист может попрекнуть ее этим. Ведь женщина
вовсе не создана из ребра Адама, это переписчик напутал от жары. Женщина создана из раны,
через которую у Адама его вынимали. Все женщины это знают, но признались вслух на мо
что бы ни врала индустрия красоты, изменить этот угол нельзя. А вот мы, лисы, можем
регулировать угол наклона своего зеркала в весьма широких пределах. Мы можем подстроиться
практически под любого велосипедиста. Здесь внушение работает пополам с кокетством: хвост
остается под одеждой, и мы помогаем себе его действием только чуть-чуть. Но любая лиса
знает - в этом "чуть-чуть" все дело.
Специально для этих записок я перевела отрывок из воспоминаний графа де Шермандуа,
известного авантюриста восемнадцатого века, в которых он запечатлел для истории сестричку
И Хули. Шермандуа встретил ее в Лондоне, где спасался от ужасов революции. Между ними
завязался роман, но конец у него был несчастный - граф при странных обстоятельствах умер
от разрыва сердца. Вот как граф описывает ту секунду, когда лиса поворачивает свое зеркальце,
направляя луч отраженного света прямо в глаза жертвы:
"Не могу сказать, что она была особенно хороша собой. Когда мне доводилось
увидеть ее после долгой разлуки, я поражался, как могло это маленькое сухое
существо со злыми глазами сделаться для меня всем - любовью, жизнью, смертью,
спасением души. Но стоило ей поймать мой взгляд, и все менялось. Сначала в ее
зеленых глазах появлялось как бы испуганное сомнение в том, что она любима. То,
что любить ее не за что, было в эту минуту очевидно, и каждый раз я испытывал
волну жалости, переходящей в нежность. А она впитывала эти чувства, как губка
вино, и сразу же расцветала мучительной, сводящей с ума красотой. Короткий обмен
взглядами менял все. За минуту до него я не понимал, каким образом могла эта
некрасивая, в сущности, женщина увлечь меня, а после - не мог взять в толк, как
можно было хоть на минуту усомниться в волшебной силе ее черт. И чем дольше я
глядел в ее глаза, тем сильнее делалось это чувство, доводя меня до исступления, до
физической боли - словно она просовывала кинжал в щель стены, за которой я хотел
спрятаться, и несколькими движениями лезвия расшатывала кладку до такой степени,
что стена рушилась, и я вновь стоял перед ней нагой и беззащитный, как ребенок. Я
изучил эту метаморфозу в совершенстве, но так и не научился понимать природу
огня, спалившего дотла всю мою душу".
Увы, это так: красота подобна огню, она сжигает, сводит с ума своим жаром, обещая, что
там, куда она гонит жертву, есть успокоение, прохлада и новая жизнь - а это обман. Вернее,
все так и есть - но не для жертвы, а для новой жизни, которая придет жертве на смену, а потом
тоже будет пожрана этим беспощадным демоном.
Уж я-то знаю, о чем говорю. Он служит мне больше двух тысяч лет, и, хоть у меня с ним
давние служебные отношения, я его немного боюсь. Демон красоты - сильнейший из всех
демонов ума. Он подобен смерти, но служит жизни. И живет он не во мне - я всего лишь
выпускаю его из лампы на лбу смотрящего, как Аладдин - джинна, а потом, когда джинн
возвращается в свою тюрьму, мародерствую на поле боя. Тяжелая доля, и вряд ли Будда
Западного Рая одобрит мои дела. Но что делать. Такая у лис судьба.
И не только у лис. Она такая же и у нашей младшей сестренки, человеческой женщины.
Но только бесчувственный и тупой самец-шовинист может попрекнуть ее этим. Ведь женщина
вовсе не создана из ребра Адама, это переписчик напутал от жары. Женщина создана из раны,
через которую у Адама его вынимали. Все женщины это знают, но признались вслух на мо