удок примирился даже с его дикими политическими
взглядами и стал находить в них какую-то суровую северную самобытность.
В любви начисто отсутствовал смысл. Но зато она придавала смысл всему остальному.
Она сделала мое сердце легким и пустым, как воздушный шар. Я не понимала, что со мной
происходит. Но не потому, что поглупела - просто в происходящем нечего было понимать.
Могут сказать, что такая любовь неглубока. А по-моему, то, в чем есть глубина - уже не
любовь, это расчет или шизофрения.
Сама я не берусь сказать, что такое любовь - наверно, ее и Бога можно определить
только по апофазе, через то, чем они не являются. Но апофаза тоже будет ошибкой, потому что
они являются всем. А писатели, которые пишут о любви, жулики, и первый из них - Лев
Толстой с дубиной "Крейцеровой сонаты" в руках. Впрочем, Толстого я уважаю.
Откуда мне было знать, что наше романтическое приключение окажется для Александра
роковым? Оскар Уайльд сказал: "Yet each man kills the thing he loves..." Этот писатель жил в
эпоху примитивного антропоцентризма, отсюда и слово "man" (да и сексизм тогда тоже сходил
с рук, особенно геям). Но в остальном он попал в точку. Я погубила зверя, the Thing. Красавица
убила чудовище. И орудием убийства оказалась сама любовь.
Я помню, как начался тот день. Проснувшись, я долго лежала на спине, поднимаясь из
глубин очень хорошего сна, которого никак не могла вспомнить. Я знала, что в таких случаях
надо лежать не шевелясь и не открывая глаз, в той самой позе, в которой просыпаешься, и тогда
сон может всплыть в памяти. Так и случилось - прошло около минуты, и я вспомнила.
Мне снился фантастический сад, залитый солнцем и полный птичьего щебета. Вдали
виднелась полоса белого песка и море. Передо мной была отвесная скала, а в ней пещера,
закрытая каменной плитой, Мне следовало сдвинуть эту плиту, но она была тяжелой, и я никак
не могла этого сделать. Собравшись с силами, я уперлась ногами в землю, напрягла все мышцы
и толкнула ее. Плита отвалилась в сторону, и открылась черная дыра входа. Оттуда потянуло
сыростью и застарелым смрадом. А затем из темноты навстречу солнечному дню пошли
курочки - одна, другая, третья... Я сбилась со счета, так много их оказалось. Они все шли и
шли к свету и счастью, и ничто теперь не могло им помешать - они поняли, где выход. Я
увидела среди них ту, свою - коричневую с белым пятном, и помахала ей лапой (во сне вместо
рук у меня были лапы, как во время супрафизического сдвига). Она даже не посмотрела на
меня, просто пробежала мимо. Но мне совсем не было обидно.
Какой удивительный сон, подумала я и открыла глаза.
На стене дрожало пятнышко солнечного света. Это было мое виртуальное место под
солнцем, доставшееся мне безо всякой борьбы - его давало маленькое зеркальце, которое
отбрасывало на стену падавший сверху луч. Я подумала об Александре и вспомнила о нашей
любви. Она была так же несомненна, как этот подрагивающий желтый зайчик на стене. Сегодня
между нами должно было произойти что-то немыслимое, что-то по-настоящему чудесное. Еще
не обдумав, что я ему скажу, я потянулась за телефоном.
- Алло, - сказал он.
- Здравствуй. Я хочу тебя видеть.
- Приезжай, - сказал он. - Но у нас мало времени. Вечером я вылетаю на север. Есть
всего часа три.
- Мне хватит, - сказала я.
Такси везло меня медленно, светофоры не переключались целую вечность, и на каждом
перекрестке мне казалось, что ещ
взглядами и стал находить в них какую-то суровую северную самобытность.
В любви начисто отсутствовал смысл. Но зато она придавала смысл всему остальному.
Она сделала мое сердце легким и пустым, как воздушный шар. Я не понимала, что со мной
происходит. Но не потому, что поглупела - просто в происходящем нечего было понимать.
Могут сказать, что такая любовь неглубока. А по-моему, то, в чем есть глубина - уже не
любовь, это расчет или шизофрения.
Сама я не берусь сказать, что такое любовь - наверно, ее и Бога можно определить
только по апофазе, через то, чем они не являются. Но апофаза тоже будет ошибкой, потому что
они являются всем. А писатели, которые пишут о любви, жулики, и первый из них - Лев
Толстой с дубиной "Крейцеровой сонаты" в руках. Впрочем, Толстого я уважаю.
Откуда мне было знать, что наше романтическое приключение окажется для Александра
роковым? Оскар Уайльд сказал: "Yet each man kills the thing he loves..." Этот писатель жил в
эпоху примитивного антропоцентризма, отсюда и слово "man" (да и сексизм тогда тоже сходил
с рук, особенно геям). Но в остальном он попал в точку. Я погубила зверя, the Thing. Красавица
убила чудовище. И орудием убийства оказалась сама любовь.
Я помню, как начался тот день. Проснувшись, я долго лежала на спине, поднимаясь из
глубин очень хорошего сна, которого никак не могла вспомнить. Я знала, что в таких случаях
надо лежать не шевелясь и не открывая глаз, в той самой позе, в которой просыпаешься, и тогда
сон может всплыть в памяти. Так и случилось - прошло около минуты, и я вспомнила.
Мне снился фантастический сад, залитый солнцем и полный птичьего щебета. Вдали
виднелась полоса белого песка и море. Передо мной была отвесная скала, а в ней пещера,
закрытая каменной плитой, Мне следовало сдвинуть эту плиту, но она была тяжелой, и я никак
не могла этого сделать. Собравшись с силами, я уперлась ногами в землю, напрягла все мышцы
и толкнула ее. Плита отвалилась в сторону, и открылась черная дыра входа. Оттуда потянуло
сыростью и застарелым смрадом. А затем из темноты навстречу солнечному дню пошли
курочки - одна, другая, третья... Я сбилась со счета, так много их оказалось. Они все шли и
шли к свету и счастью, и ничто теперь не могло им помешать - они поняли, где выход. Я
увидела среди них ту, свою - коричневую с белым пятном, и помахала ей лапой (во сне вместо
рук у меня были лапы, как во время супрафизического сдвига). Она даже не посмотрела на
меня, просто пробежала мимо. Но мне совсем не было обидно.
Какой удивительный сон, подумала я и открыла глаза.
На стене дрожало пятнышко солнечного света. Это было мое виртуальное место под
солнцем, доставшееся мне безо всякой борьбы - его давало маленькое зеркальце, которое
отбрасывало на стену падавший сверху луч. Я подумала об Александре и вспомнила о нашей
любви. Она была так же несомненна, как этот подрагивающий желтый зайчик на стене. Сегодня
между нами должно было произойти что-то немыслимое, что-то по-настоящему чудесное. Еще
не обдумав, что я ему скажу, я потянулась за телефоном.
- Алло, - сказал он.
- Здравствуй. Я хочу тебя видеть.
- Приезжай, - сказал он. - Но у нас мало времени. Вечером я вылетаю на север. Есть
всего часа три.
- Мне хватит, - сказала я.
Такси везло меня медленно, светофоры не переключались целую вечность, и на каждом
перекрестке мне казалось, что ещ