ы, и нечего нам будет класть на полку. Прежде чем что-то решить, подумай как следует, посоветуйся.
На тот момент у меня в работе, кроме смонтированной пленки с изображением, было еще около двадцати магнитных пленок. Несколько пленок с репликами актеров, с гур-гуром, с синхронными шумами, просто с шумами. Только музыки — четыре пленки. Если поступит приказ остановить работы по фильму, наши монтажные комнаты отдадут другой картине. Магнитки размагнитят, а изображение смоют. И в отличие от других закрытых картин, исходные негативы которых хранятся в подвалах Госфильмофонда в “Белых столбах”, от этого фильма не останется ничего.
Я собрал соратников и объяснил им ситуацию. Соратники в один голос сказали: “Не вырезай!” Я еще раз попросил всех учесть, что если я отказываюсь, фильма не будет. Вообще. Только песня “Чито-грито” останется.
— Я за то, чтобы осталась только песня, — сказал Толя Петрицкий.
— Анатолий Анатольевич совершенно прав, не хватало еще, чтобы они подумали, что Георгий Николаевич их испугался! — поставила точку Леночка Судакова.
Между прочим, тога великомученика тогда была в почете. Да и прослыть трусом мне не очень-то хотелось.
Но с другой стороны, Сизов не шутит, и если я не послушаюсь, получится, что работа сценаристов, актеров, композитора, съемочной группы, все было впустую. И никто не увидит, как Валико перевозит корову, и всего остального. Никогда!
С утра пораньше отправился в Госкино. Приехал очень рано. Ходил кругами. Дождался, когда подъехал лимузин министра.
— А если бы не фестиваль, выкинули бы этот эпизод?! — выпалил я, когда он вылезал из машины.
— На улице будем разговаривать? — хмуро спросил Ермаш. — Пойдем, чаем угощу. Только не матерись.
Пришли. Он велел секретарше принести чай. Снял пиджак, сел, потряс головой:
— Голова чугунная, как будто вчера литр выпил. Самое обидное, что не пил. Нервы. Твое кино я же никому не показывал. На себя все взял. А ты вопишь на весь свет, что я тебя обижаю.
— Филипп Тимофеевич, вы на вопрос не ответили. Если бы не фестиваль, вырезали бы этот эпизод?
Он посмотрел на меня, прищурился:
— Данелия, скажи честно, ты — еврей? Останется между нами. Слово.
— Да нет вроде.
— А чего тогда ты так держишься за этот Тель-Авив?
— Хорошая сцена, трогательная, смешная.
— Пойми, не то сейчас международное положение.
— А если так: на фестивале, для международного положения, покажем без этого разговора, а в прокат, для своих граждан, выпустим с ним.
— А говоришь, что не еврей.
— Ну хорошо, еврей я, еврей! Так как?
— Ну ладно. Ты давай лодыря не гоняй! Иди работай! Чтобы к фестивалю копия была готова! А там подумаем, время будет.
Чаю ждать я не стал. Помчался на “Мосфильм” и сказал Сизову, что Ермаш просил изготовить одну копию без разговора с Тель-Авивом для фестиваля, а для проката велел сделать исходные данные — с разговором.
Сизов снял телефонную трубку — видимо, хотел позвонить министру, — помедлил, вернул трубку на место и сказал:
— Ладно. Я распоряжусь.
Вечером позвонил Борис Немечек:
— Гия, если ты вырежешь этот эпизод, я не буду больше с тобой работать.
Я объяснил, что только одна копия будет без разговора с Тель-Авивом.
— Обманут, — сказал Борис и повесил трубку.
Мы смонтировали негатив — без “Тель-Авива” и напечатали фестивальную копию. После этого вернули сцену в часть, перезаписа
На тот момент у меня в работе, кроме смонтированной пленки с изображением, было еще около двадцати магнитных пленок. Несколько пленок с репликами актеров, с гур-гуром, с синхронными шумами, просто с шумами. Только музыки — четыре пленки. Если поступит приказ остановить работы по фильму, наши монтажные комнаты отдадут другой картине. Магнитки размагнитят, а изображение смоют. И в отличие от других закрытых картин, исходные негативы которых хранятся в подвалах Госфильмофонда в “Белых столбах”, от этого фильма не останется ничего.
Я собрал соратников и объяснил им ситуацию. Соратники в один голос сказали: “Не вырезай!” Я еще раз попросил всех учесть, что если я отказываюсь, фильма не будет. Вообще. Только песня “Чито-грито” останется.
— Я за то, чтобы осталась только песня, — сказал Толя Петрицкий.
— Анатолий Анатольевич совершенно прав, не хватало еще, чтобы они подумали, что Георгий Николаевич их испугался! — поставила точку Леночка Судакова.
Между прочим, тога великомученика тогда была в почете. Да и прослыть трусом мне не очень-то хотелось.
Но с другой стороны, Сизов не шутит, и если я не послушаюсь, получится, что работа сценаристов, актеров, композитора, съемочной группы, все было впустую. И никто не увидит, как Валико перевозит корову, и всего остального. Никогда!
С утра пораньше отправился в Госкино. Приехал очень рано. Ходил кругами. Дождался, когда подъехал лимузин министра.
— А если бы не фестиваль, выкинули бы этот эпизод?! — выпалил я, когда он вылезал из машины.
— На улице будем разговаривать? — хмуро спросил Ермаш. — Пойдем, чаем угощу. Только не матерись.
Пришли. Он велел секретарше принести чай. Снял пиджак, сел, потряс головой:
— Голова чугунная, как будто вчера литр выпил. Самое обидное, что не пил. Нервы. Твое кино я же никому не показывал. На себя все взял. А ты вопишь на весь свет, что я тебя обижаю.
— Филипп Тимофеевич, вы на вопрос не ответили. Если бы не фестиваль, вырезали бы этот эпизод?
Он посмотрел на меня, прищурился:
— Данелия, скажи честно, ты — еврей? Останется между нами. Слово.
— Да нет вроде.
— А чего тогда ты так держишься за этот Тель-Авив?
— Хорошая сцена, трогательная, смешная.
— Пойми, не то сейчас международное положение.
— А если так: на фестивале, для международного положения, покажем без этого разговора, а в прокат, для своих граждан, выпустим с ним.
— А говоришь, что не еврей.
— Ну хорошо, еврей я, еврей! Так как?
— Ну ладно. Ты давай лодыря не гоняй! Иди работай! Чтобы к фестивалю копия была готова! А там подумаем, время будет.
Чаю ждать я не стал. Помчался на “Мосфильм” и сказал Сизову, что Ермаш просил изготовить одну копию без разговора с Тель-Авивом для фестиваля, а для проката велел сделать исходные данные — с разговором.
Сизов снял телефонную трубку — видимо, хотел позвонить министру, — помедлил, вернул трубку на место и сказал:
— Ладно. Я распоряжусь.
Вечером позвонил Борис Немечек:
— Гия, если ты вырежешь этот эпизод, я не буду больше с тобой работать.
Я объяснил, что только одна копия будет без разговора с Тель-Авивом.
— Обманут, — сказал Борис и повесил трубку.
Мы смонтировали негатив — без “Тель-Авива” и напечатали фестивальную копию. После этого вернули сцену в часть, перезаписа