пальцем на Марс.
Вертинская и такси цвета металлик
В гостинице портье вручил нам телеграмму от Агаджанова: Марианна Вертинская сниматься согласна (она должна была играть Машу), такси в цвет “металлик” на заводе в Горьком уже покрасили, и нужно срочно прислать три тысячи метров пленки “кодак”, чтобы оператор снимал пейзажи на Волге.
Из номера я позвонил Агаджанову и сказал, что никакого “кодака” не будет, картину надо закрывать и пусть Сизов звонит Лаурентиису, чтобы нас срочно отправили в Москву.
Только принял душ — пришел Валера и сказал, что звонил Луиджи Де Лаурентиис, он в курсе конфликта и предлагает сделать два варианта монтажа. В русском — я смонтирую все, как считаю нужным, а итальянский вариант будет монтировать другой монтажер.
— Нет!
— Но почему? Это в порядке вещей. У Калатозова на “Красной палатке” тоже было два варианта монтажа.
— Нет.
— И у Бондарчука на “Ватерлоо” тоже два!
Я сдался.
Валера позвонил Луиджи и сказал, что я согласен на два варианта. И прочитал ему телеграмму Агаджанова.
— Луиджи говорит, что пленка не проблема, — Валера повернулся ко мне, — он спрашивает, что еще нам надо.
Я подумал: “А почему бы не попробовать, сделать что-то хорошее для друзей”. И сказал:
— Пусть вызовут Токареву, Леонова и Петрова!
— Зачем?!
— С Токаревой мы начинали писать этот сценарий, Петров всегда с самого начала пишет музыку, и это создает мне настроение, а Леонов мой талисман!
— Это перебор, — сказал Валера.
— Ты скажи!
Валера сказал. Выслушал ответ. Положил трубку и хмыкнул.
— Что?
— Сказал, что позвонит Сизову, чтобы он включил этих троих в делегацию. А они здесь примут и оплатят.
Широкий человек был Луиджи Де Лаурентиис.
Утром, когда мы у Сонего ломали голову, что писать в варианте для Сорди и что для меня, позвонила секретарша Сизова, Раечка:
— С вами будет говорить Николай Трофимович.
— Что происходит? — загремел в трубке голос. — Только что от меня ушел Агаджанов, он требует, чтобы я срочно купил тебе билет в Москву. А напротив меня стоит Доброхотов (начальник иностранного отдела студии), он принес телекс от Лаурентииса, что тебе в Италии срочно понадобились Токарева, Леонов и Петров. Ты что там, не просыхаешь?!
Я ему попытался объяснить, но он не стал слушать.
— Ладно, приеду, разберусь! И кончай там эти игры: осень на носу!
Когда мы почти добрались до конца сценария, меня и Валеру вызвали в Рим на студию “Чинечитта”. И главный Лаурентиис (Дино) сообщил, что теперь нашим сценаристом будет не Сонего, а снова Чезаре Дзаватини. Потом неожиданно выяснилось, что у Сонего договор с другим продюсером и по этому договору он пять лет ни с кем, кроме этого продюсера не имеет права работать.
И он снова угостил меня сигарой и задрал ноги на стол. Мокасины на нем были другие, желтые. Но надпись на подметках была все та же: “Дино Де Лаурентиис”.
Я промолчал.
“Земную жизнь пройдя до половины, я оказался в сумрачном лесу”… Мне в то лето стукнуло сорок лет, и я считал, что жизнь уже прожита.
Души мертвых колхозников
Дзаватини жил в самом центре Рима, на узкой типично итальянской улочке, на первом этаже старого дома. В большой комнате, где он работал, на стенах висели картины в красивых рамочках, маленькие, не больше двадцати сантиметров, Дзаватини собирал только миниатюры. Стоимость этой уникальной ко
Вертинская и такси цвета металлик
В гостинице портье вручил нам телеграмму от Агаджанова: Марианна Вертинская сниматься согласна (она должна была играть Машу), такси в цвет “металлик” на заводе в Горьком уже покрасили, и нужно срочно прислать три тысячи метров пленки “кодак”, чтобы оператор снимал пейзажи на Волге.
Из номера я позвонил Агаджанову и сказал, что никакого “кодака” не будет, картину надо закрывать и пусть Сизов звонит Лаурентиису, чтобы нас срочно отправили в Москву.
Только принял душ — пришел Валера и сказал, что звонил Луиджи Де Лаурентиис, он в курсе конфликта и предлагает сделать два варианта монтажа. В русском — я смонтирую все, как считаю нужным, а итальянский вариант будет монтировать другой монтажер.
— Нет!
— Но почему? Это в порядке вещей. У Калатозова на “Красной палатке” тоже было два варианта монтажа.
— Нет.
— И у Бондарчука на “Ватерлоо” тоже два!
Я сдался.
Валера позвонил Луиджи и сказал, что я согласен на два варианта. И прочитал ему телеграмму Агаджанова.
— Луиджи говорит, что пленка не проблема, — Валера повернулся ко мне, — он спрашивает, что еще нам надо.
Я подумал: “А почему бы не попробовать, сделать что-то хорошее для друзей”. И сказал:
— Пусть вызовут Токареву, Леонова и Петрова!
— Зачем?!
— С Токаревой мы начинали писать этот сценарий, Петров всегда с самого начала пишет музыку, и это создает мне настроение, а Леонов мой талисман!
— Это перебор, — сказал Валера.
— Ты скажи!
Валера сказал. Выслушал ответ. Положил трубку и хмыкнул.
— Что?
— Сказал, что позвонит Сизову, чтобы он включил этих троих в делегацию. А они здесь примут и оплатят.
Широкий человек был Луиджи Де Лаурентиис.
Утром, когда мы у Сонего ломали голову, что писать в варианте для Сорди и что для меня, позвонила секретарша Сизова, Раечка:
— С вами будет говорить Николай Трофимович.
— Что происходит? — загремел в трубке голос. — Только что от меня ушел Агаджанов, он требует, чтобы я срочно купил тебе билет в Москву. А напротив меня стоит Доброхотов (начальник иностранного отдела студии), он принес телекс от Лаурентииса, что тебе в Италии срочно понадобились Токарева, Леонов и Петров. Ты что там, не просыхаешь?!
Я ему попытался объяснить, но он не стал слушать.
— Ладно, приеду, разберусь! И кончай там эти игры: осень на носу!
Когда мы почти добрались до конца сценария, меня и Валеру вызвали в Рим на студию “Чинечитта”. И главный Лаурентиис (Дино) сообщил, что теперь нашим сценаристом будет не Сонего, а снова Чезаре Дзаватини. Потом неожиданно выяснилось, что у Сонего договор с другим продюсером и по этому договору он пять лет ни с кем, кроме этого продюсера не имеет права работать.
И он снова угостил меня сигарой и задрал ноги на стол. Мокасины на нем были другие, желтые. Но надпись на подметках была все та же: “Дино Де Лаурентиис”.
Я промолчал.
“Земную жизнь пройдя до половины, я оказался в сумрачном лесу”… Мне в то лето стукнуло сорок лет, и я считал, что жизнь уже прожита.
Души мертвых колхозников
Дзаватини жил в самом центре Рима, на узкой типично итальянской улочке, на первом этаже старого дома. В большой комнате, где он работал, на стенах висели картины в красивых рамочках, маленькие, не больше двадцати сантиметров, Дзаватини собирал только миниатюры. Стоимость этой уникальной ко