вого пристава: он и сам
позашалился и дела позапутал; надобно было ему пару поддать; приезжаю,
начинаю свое дело делать, вдруг тот же Пушкарев приходит ко мне с веселым
лицом.
- Ваше благородие, дмитревская, говорит, девка, что сбежала, явилась.
- А, - говорю, - доброе дело! Где ты узнал это?
- Матка пришла сюда с ней в стан: к вам просятся!
- Давай их сюда!
Обрадовался, знаете. Входит ко мне Аксинья, покуда одна.
- Здорово, старуха!
- Здравствуйте, кормилец!
- Что, дочку нашла?
- Нашла, родимый!
- Каким манером? Опять леший подкинул?
- Какое, ваше высокоблагородие, леший! Дело совсем другое выходит. На
вас только теперь и надежда осталась: не оставьте хоша вы нас, сирот, вашей
милостью.
- Идет, - говорю, - только ты много не разглагольствуй, а говори прямо
дело.
- Нет, сударь, може, вы мне и не поверите; оспросите ее самое; она сама
собой должна заявить; я ее нарочно привела.
- Ладно, - говорю, - позовите девку.
Входит, худая этакая, изнуренная.
- Ну, девица красная, очень рад тебя видеть; сказывай, где ты это
пропадала: только смотри, не лги, говори правду.
- Нет, сударь, - говорит, - пошто лгать! Не для ча мне теперь лгать: ни
себя ни других не покрою.
- Конечно, - говорю, - рассказывай, кто тебя сманил? И где ты была во
второй и в первый раз?
- В первой, - говорит, - раз, сударь, жила я на чердаке в господском
доме, в Маркове, а второй проживала у погорельского лесника.
- Как, - говорю, - в господском доме? Как ты туда попала?
Молчит.
- Из дворовых ребят, что ли, тебя кто затащил туда?
Потупилась, знаете, этак покраснела.
- Никак нету-тка-с, - говорит.
- Так не сама же ты туда зашла! Зачем и для чего?
- Где, сударь, самой! Не сама.
- Так кто же? Говори, наконец!
Молчит.
- Что ж молчишь? - вмешалась мать. - Сама, - говорит, - пожелала
господину исправнику заявить, а теперь не баешь. Бай ему все. Егор, сударь,
Парменыч, управитель наш, загубил ее девичий век. Рассказывай, воровка, как
дело-то было; что притихла?
- Рассказывай, - говорю, - Марфуша: здесь только мать твоя да я; оба
тебе добра желаем. Егор Парменыч, что ли, тебя сманил?
Еще пуще моя девка покраснела и потупилась в самую землю.
- Он-с! - говорит со вздохом.
- Для чего же это, - я говорю, - он тебя сманивал? Пригуляла, что ли,
ты с ним?
Опять молчит. Я посмотрел на матку: та стоит пригорюнившись и на мои
слова кивнула мне головой и прямо говорит:
- Пригуляла, кормилец, - таить перед тобой нечего, пригуляла,
страмовщица этакая! Кабы не мое материнское сердце, изорвала бы ее в
куски... Девка пес - больше ничего, губительница своя и моя!.. То мне,
кормилец, горько, в кого она, варварка, родилась, у кого брала эти примеры
да науки!
Девка в слезы, а старуха и пошла трезвонить. Мать-с, обидно и больно,
как дети худо что делают. Я сам отец: по себе сужу; только, откровенно вам
сказать, в этот раз стало мне больше дочку жаль. Вижу, что у ней слезы
горькие, непритворные.
- Перестань, - говорю, - сбр„х: старого не воротишь; девке не легче
твоего. Не слушай, - говорю, - Марфуша, матери, разговаривай со мной:
полюбила, что ли, ты его?
- Да, сударь.
- Очень любила?
- Очень, сударь, большое пристрастие мое к нему было.
- Как же, -
позашалился и дела позапутал; надобно было ему пару поддать; приезжаю,
начинаю свое дело делать, вдруг тот же Пушкарев приходит ко мне с веселым
лицом.
- Ваше благородие, дмитревская, говорит, девка, что сбежала, явилась.
- А, - говорю, - доброе дело! Где ты узнал это?
- Матка пришла сюда с ней в стан: к вам просятся!
- Давай их сюда!
Обрадовался, знаете. Входит ко мне Аксинья, покуда одна.
- Здорово, старуха!
- Здравствуйте, кормилец!
- Что, дочку нашла?
- Нашла, родимый!
- Каким манером? Опять леший подкинул?
- Какое, ваше высокоблагородие, леший! Дело совсем другое выходит. На
вас только теперь и надежда осталась: не оставьте хоша вы нас, сирот, вашей
милостью.
- Идет, - говорю, - только ты много не разглагольствуй, а говори прямо
дело.
- Нет, сударь, може, вы мне и не поверите; оспросите ее самое; она сама
собой должна заявить; я ее нарочно привела.
- Ладно, - говорю, - позовите девку.
Входит, худая этакая, изнуренная.
- Ну, девица красная, очень рад тебя видеть; сказывай, где ты это
пропадала: только смотри, не лги, говори правду.
- Нет, сударь, - говорит, - пошто лгать! Не для ча мне теперь лгать: ни
себя ни других не покрою.
- Конечно, - говорю, - рассказывай, кто тебя сманил? И где ты была во
второй и в первый раз?
- В первой, - говорит, - раз, сударь, жила я на чердаке в господском
доме, в Маркове, а второй проживала у погорельского лесника.
- Как, - говорю, - в господском доме? Как ты туда попала?
Молчит.
- Из дворовых ребят, что ли, тебя кто затащил туда?
Потупилась, знаете, этак покраснела.
- Никак нету-тка-с, - говорит.
- Так не сама же ты туда зашла! Зачем и для чего?
- Где, сударь, самой! Не сама.
- Так кто же? Говори, наконец!
Молчит.
- Что ж молчишь? - вмешалась мать. - Сама, - говорит, - пожелала
господину исправнику заявить, а теперь не баешь. Бай ему все. Егор, сударь,
Парменыч, управитель наш, загубил ее девичий век. Рассказывай, воровка, как
дело-то было; что притихла?
- Рассказывай, - говорю, - Марфуша: здесь только мать твоя да я; оба
тебе добра желаем. Егор Парменыч, что ли, тебя сманил?
Еще пуще моя девка покраснела и потупилась в самую землю.
- Он-с! - говорит со вздохом.
- Для чего же это, - я говорю, - он тебя сманивал? Пригуляла, что ли,
ты с ним?
Опять молчит. Я посмотрел на матку: та стоит пригорюнившись и на мои
слова кивнула мне головой и прямо говорит:
- Пригуляла, кормилец, - таить перед тобой нечего, пригуляла,
страмовщица этакая! Кабы не мое материнское сердце, изорвала бы ее в
куски... Девка пес - больше ничего, губительница своя и моя!.. То мне,
кормилец, горько, в кого она, варварка, родилась, у кого брала эти примеры
да науки!
Девка в слезы, а старуха и пошла трезвонить. Мать-с, обидно и больно,
как дети худо что делают. Я сам отец: по себе сужу; только, откровенно вам
сказать, в этот раз стало мне больше дочку жаль. Вижу, что у ней слезы
горькие, непритворные.
- Перестань, - говорю, - сбр„х: старого не воротишь; девке не легче
твоего. Не слушай, - говорю, - Марфуша, матери, разговаривай со мной:
полюбила, что ли, ты его?
- Да, сударь.
- Очень любила?
- Очень, сударь, большое пристрастие мое к нему было.
- Как же, -