только лишенная производительности,
безжизненная и бессильная литература роется в собственных дрязгах, не видя
перед собою божьего миря, и вместо живого дела занимается толчением воды или
домашними счетами, мелкими интригами и сплетнями".
Как видите, эти два мнения диаметрально противоположны; г. Грот с
укоризною замечает, что ваша литература бойко затрагивает все, что лежит вне
ее самой, а редакция "Русского вестника" резко упрекает ее в том, что она
роется в собственных дрязгах, не видя перед собою божьего мира. Если мои
читатели желают знать мое личное мнение об этом важном спорном пункте, то я
замечу, что схожусь скорее с воззрениями редакции, чем с идеями г. Грота,
возводящего безгласность литературы в нормальное явление и дающего этой
безгласности силу вечного закона. Любезная литература, говорит г. Грог своим
вышеприведенным местом, ты, пожалуйста, не моги вмешиваться в вопросы
общественной жизни. Там тебя не спрашивают, туда тебя не пустят, там тебе
нечего делать; все будет улажено и устроено без тебя. Вы, почтенные господа
писатели, творите стишки и поэмы, сооружайте повести и драмы,
свидетельствуйте друг другу свое почтение и дружеское расположение в
критических статьях, воспевайте на все лады красоту природы и благость
провидения, и - довольно с вас. Дальше не ходите.
Признавая Карамзина и Жуковского образцовыми русскими писателями,
остановившись, следовательно, на тех понятиях, которые составляли себе эти
два джентльмена о деятельности литератора и гражданина, г. Грот не может
думать и говорить иначе. Кто в шестидесятых годах повторяет то, что казалось
новым и смелым в двадцатых годах, тот, конечно, должен представиться нам
каким-то ископаемым литератором. Люди, начавшие в 1856 году издание журнала,
не могут сходиться в мнениях с антиком, подобным г. Гроту; действительно,
редакция "Русского вестника" говорит совсем другое; она очень сердится на
нашу литературу за то, что та не видит перед собою божьего мира, и
решительно не хочет принять в соображение того обстоятельства, что
литература наша ни в чем не виновата; она делает все, что может, и если
достигаемые ею результаты оказываются неудовлетворительными, то это значит
только, что она, при всех своих добросовестных усилиях, не может прошибить
ледяную кору, отделяющую ее от живого понимания народа,
В наше время пишут многие; пишут те люди, у которых есть действительная
потребность высказаться; пишут и те люди, которые, научившись владеть
языком, стараются заработать себе побольше денег; в числе книг и статей,
появляющихся в течение года у нас в России, есть очень много фабричных
изделий, но зато рядом с этими грошовыми работами лежат тут же, в этом
ворохе книг и статей, труды лучших, наиболее честных и талантливых наших
соотечественников. Искусства нам как-то не дались; ни живопись, ни
скульптура, ни музыка, ни театральное искусство не привлекают к себе с
особенною силою наших молодых деятелей; почти вся масса ума и таланта,
порождаемая русскою почвою, с неудержимою порывистостью бросается в
литературу и находит в ее различных родах полное удовлетворение своему
стремлению к деятельности. Желание высказаться почти всегда бывает сильнее,
чем желание чему-нибудь научиться, и потому незрелость суждений, которую
"Русский вестник" кле
безжизненная и бессильная литература роется в собственных дрязгах, не видя
перед собою божьего миря, и вместо живого дела занимается толчением воды или
домашними счетами, мелкими интригами и сплетнями".
Как видите, эти два мнения диаметрально противоположны; г. Грот с
укоризною замечает, что ваша литература бойко затрагивает все, что лежит вне
ее самой, а редакция "Русского вестника" резко упрекает ее в том, что она
роется в собственных дрязгах, не видя перед собою божьего мира. Если мои
читатели желают знать мое личное мнение об этом важном спорном пункте, то я
замечу, что схожусь скорее с воззрениями редакции, чем с идеями г. Грота,
возводящего безгласность литературы в нормальное явление и дающего этой
безгласности силу вечного закона. Любезная литература, говорит г. Грог своим
вышеприведенным местом, ты, пожалуйста, не моги вмешиваться в вопросы
общественной жизни. Там тебя не спрашивают, туда тебя не пустят, там тебе
нечего делать; все будет улажено и устроено без тебя. Вы, почтенные господа
писатели, творите стишки и поэмы, сооружайте повести и драмы,
свидетельствуйте друг другу свое почтение и дружеское расположение в
критических статьях, воспевайте на все лады красоту природы и благость
провидения, и - довольно с вас. Дальше не ходите.
Признавая Карамзина и Жуковского образцовыми русскими писателями,
остановившись, следовательно, на тех понятиях, которые составляли себе эти
два джентльмена о деятельности литератора и гражданина, г. Грот не может
думать и говорить иначе. Кто в шестидесятых годах повторяет то, что казалось
новым и смелым в двадцатых годах, тот, конечно, должен представиться нам
каким-то ископаемым литератором. Люди, начавшие в 1856 году издание журнала,
не могут сходиться в мнениях с антиком, подобным г. Гроту; действительно,
редакция "Русского вестника" говорит совсем другое; она очень сердится на
нашу литературу за то, что та не видит перед собою божьего мира, и
решительно не хочет принять в соображение того обстоятельства, что
литература наша ни в чем не виновата; она делает все, что может, и если
достигаемые ею результаты оказываются неудовлетворительными, то это значит
только, что она, при всех своих добросовестных усилиях, не может прошибить
ледяную кору, отделяющую ее от живого понимания народа,
В наше время пишут многие; пишут те люди, у которых есть действительная
потребность высказаться; пишут и те люди, которые, научившись владеть
языком, стараются заработать себе побольше денег; в числе книг и статей,
появляющихся в течение года у нас в России, есть очень много фабричных
изделий, но зато рядом с этими грошовыми работами лежат тут же, в этом
ворохе книг и статей, труды лучших, наиболее честных и талантливых наших
соотечественников. Искусства нам как-то не дались; ни живопись, ни
скульптура, ни музыка, ни театральное искусство не привлекают к себе с
особенною силою наших молодых деятелей; почти вся масса ума и таланта,
порождаемая русскою почвою, с неудержимою порывистостью бросается в
литературу и находит в ее различных родах полное удовлетворение своему
стремлению к деятельности. Желание высказаться почти всегда бывает сильнее,
чем желание чему-нибудь научиться, и потому незрелость суждений, которую
"Русский вестник" кле