ивание делал. Сто раз! Техника!
- А ты считал? - спросил Коноплев.
- Эх ты, полотерная щетка! - рассердился Капустин. - Все мозги на
паркетах растряс. Говорю тебе, сотню раз делал. Друг он мне теперь навеки.
Нисколько у меня рука не болит.
На следующий день Коноплев, глядя со скуки за окно, в соседний двор
медицинского училища, увидел интересные вещи. Курсанты были выстроены во
дворе, стояли по команде "вольно" и чего-то ждали. Коноплев сообщил эту
новость Капустину, и оба бойца - люди любопытные - спустились во двор и
стали глядеть.
Раздалась команда: "Смирно!" Курсанты вытянулись и застыли. Вышел
подтянутый, еще молодой начальник, начал читать перед строем приказ. Бойцы
внимательно слушали-они понимали толк в приказах.
- "Курсанту Михайлову, - слушали бойцы, - за образцовое проведение
сложного внутривенного вливания бойцу Капустину и принимая во внимание, что
эта процедура была произведена им впервые, объявляю благодарность".
Капустин посмотрел на Коноплева, покраснел и сплюнул. Коноплев
захихикал и сказал:
- Вот те и сотый раз! Процедура! Дура ты, Капустин! Обмишурили они
тебя, а ты и уши развесил.
- Это мы еще поглядим, кто из нас дура!-угрожающе пробормотал Капустин.
- Чего скалишься? Значит, у человека талант. Значит, я благодарен ему еще
больше. Талант - он, брат, землю ворочает!
- Насчет таланта я не говорю, - примирительно сказал Коноплев. - Это,
конечно, дело великое. Конечно, если кому он даден...
- Вот и видать, что ты дура!-с сердцем сказал Капустин. -
Разговариваешь серо, неубедительно. Сам своих слов не понимаешь.
А вечером в этот же день Капустин пришел в школу и попросил разрешения
вызвать к нему во двор курсанта Михайлова. Михайлов вышел. Капустин протянул
ему огромный сверток из мятых газет и сказал:
- Примите гостинец. От чистого сердца. Раньше полагалось преподносить в
день рождения, а я - в благодарность за талант. Так что не обижайтесь.
У себя на койке Михайлов, окруженный любопытствующими курсантами, долго
разворачивал что-то твердое, завернутое в несколько измятых "Известий".
Когда, наконец, последняя газета была сорвана, восхищенные курсанты
отступили: на койке лежали куски сушеной дыни. Чурджуйской дыни, чей запах
прекраснее запаха жасмина и чья сладость слаще дикого
меда.
И курсанты, дабы не нарушать порядка, вполголоса прокричали "ура" и тут
же половину дыни съели.
Оставшиеся куски дыни Михайлов положил на столик и, просыпаясь ночью,
взглядывал на них и улыбался. Впервые воспоминания не мучили, а радовали
его. Засыпая, он все время видел улыбающегося бойца Капустина с дыней в
руках. От рыжих волос бойца Капустина и от дыни разливалось сияние. Оно
делалось все ярче, наполнялось щебетом птиц, и дыня пахла все сильнее.
Михайлов проснулся. Стоял тихий рассвет. Где-то звенела вода, и над
пустыней зарождался один из бесчисленных и великолепных дней, предупреждая о
своем появлении золотым светом на восточной половине неба.
1943
Константин Паустовский.
Робкое сердце
OCR: algor@cityline.ru
Варвара Яковлевна, фельдшерица туберкулезного санатория, робела не
только перед профессорами, но даже перед больными. Больные были почти все из
Москвы - народ требовательный и беспокойный. Их раздражала жара, пыльный сад
санатория, лечебные процедуры - од
- А ты считал? - спросил Коноплев.
- Эх ты, полотерная щетка! - рассердился Капустин. - Все мозги на
паркетах растряс. Говорю тебе, сотню раз делал. Друг он мне теперь навеки.
Нисколько у меня рука не болит.
На следующий день Коноплев, глядя со скуки за окно, в соседний двор
медицинского училища, увидел интересные вещи. Курсанты были выстроены во
дворе, стояли по команде "вольно" и чего-то ждали. Коноплев сообщил эту
новость Капустину, и оба бойца - люди любопытные - спустились во двор и
стали глядеть.
Раздалась команда: "Смирно!" Курсанты вытянулись и застыли. Вышел
подтянутый, еще молодой начальник, начал читать перед строем приказ. Бойцы
внимательно слушали-они понимали толк в приказах.
- "Курсанту Михайлову, - слушали бойцы, - за образцовое проведение
сложного внутривенного вливания бойцу Капустину и принимая во внимание, что
эта процедура была произведена им впервые, объявляю благодарность".
Капустин посмотрел на Коноплева, покраснел и сплюнул. Коноплев
захихикал и сказал:
- Вот те и сотый раз! Процедура! Дура ты, Капустин! Обмишурили они
тебя, а ты и уши развесил.
- Это мы еще поглядим, кто из нас дура!-угрожающе пробормотал Капустин.
- Чего скалишься? Значит, у человека талант. Значит, я благодарен ему еще
больше. Талант - он, брат, землю ворочает!
- Насчет таланта я не говорю, - примирительно сказал Коноплев. - Это,
конечно, дело великое. Конечно, если кому он даден...
- Вот и видать, что ты дура!-с сердцем сказал Капустин. -
Разговариваешь серо, неубедительно. Сам своих слов не понимаешь.
А вечером в этот же день Капустин пришел в школу и попросил разрешения
вызвать к нему во двор курсанта Михайлова. Михайлов вышел. Капустин протянул
ему огромный сверток из мятых газет и сказал:
- Примите гостинец. От чистого сердца. Раньше полагалось преподносить в
день рождения, а я - в благодарность за талант. Так что не обижайтесь.
У себя на койке Михайлов, окруженный любопытствующими курсантами, долго
разворачивал что-то твердое, завернутое в несколько измятых "Известий".
Когда, наконец, последняя газета была сорвана, восхищенные курсанты
отступили: на койке лежали куски сушеной дыни. Чурджуйской дыни, чей запах
прекраснее запаха жасмина и чья сладость слаще дикого
меда.
И курсанты, дабы не нарушать порядка, вполголоса прокричали "ура" и тут
же половину дыни съели.
Оставшиеся куски дыни Михайлов положил на столик и, просыпаясь ночью,
взглядывал на них и улыбался. Впервые воспоминания не мучили, а радовали
его. Засыпая, он все время видел улыбающегося бойца Капустина с дыней в
руках. От рыжих волос бойца Капустина и от дыни разливалось сияние. Оно
делалось все ярче, наполнялось щебетом птиц, и дыня пахла все сильнее.
Михайлов проснулся. Стоял тихий рассвет. Где-то звенела вода, и над
пустыней зарождался один из бесчисленных и великолепных дней, предупреждая о
своем появлении золотым светом на восточной половине неба.
1943
Константин Паустовский.
Робкое сердце
OCR: algor@cityline.ru
Варвара Яковлевна, фельдшерица туберкулезного санатория, робела не
только перед профессорами, но даже перед больными. Больные были почти все из
Москвы - народ требовательный и беспокойный. Их раздражала жара, пыльный сад
санатория, лечебные процедуры - од